Воспитание, основанное на психологии ребенка - Поль Лакомб

непосредственно данным предметом. Вторая как бы передается от одного субъекта другому. Например, ребенок замечает, что товарищ или учитель внимательно рассматривает какой-нибудь предмет, и он сам начинает его рассматривать. Он становится любознательным, потому что видит кругом себя любознательных людей. Этот второй род любознательности, будучи ниже первого, все-таки имеет большую долю ценности.

Если мы возьмем группу детей, то заметим, что разные дети будут интересоваться разными предметами. Но возможно, что среди них найдется один, который заинтересуется всем. Вот на него-то мы и должны обратить особенное внимание. С ним, главным образом, учитель будет останавливаться над тем или иным предметом, ему будет давать ответы, не теряя из виду других, зорко наблюдая в то же время, кто из детей присоединится к ним, а кто вовсе не подойдет.

Само собой разумеется, что учитель не будет постоянно сидеть с детьми в четырех стенах. Они отправятся за город или пойдут смотреть, как производятся работы в мастерских. Экскурсии отличаются способностью поддерживать детский ум в особенно деятельном состоянии и тем, конечно, содействуют проявлению любознательности.

Иногда, впрочем, придется оставаться в школе, если возникнет интерес к предмету, которого нет ни в поле, ни в мастерской.

Учитель всегда имеет возможность привлечь внимание детей к тому или иному предмету, — сто́ит ему самому заинтересоваться этим предметом. Вместо того, чтобы сказать «смотрите», он сам смотрит, наблюдает, любуется или удивляется. Из группы детей, наверное, найдется хоть один, который обратит на это внимание и сам заинтересуется; ему же в свою очередь начнут подражать другие. Пример и подражательная способность суть наши постоянные помощники. По одной этой причине, не говоря уже о других, Руссо впал в величайшее заблуждение, поселивши своего Эмиля с глазу на глаз с его воспитателем.

Однако учитель должен осторожно относиться к своему делу. Нельзя преувеличивать того состояния напряженного внимания, в котором ему предстоит постоянно держать настороже свой зрелый ум, свое систематическое образование, приобретенные навыки. Он обладает способностью к отвлеченному мышлению; да остережется он предположить таковую в детях и преподносить им готовые обобщения. Собственные его познания связи и отношений между явлениями грозят опасностью чересчур пространных ответов на детские вопросы. Он может увлечься и сказать гораздо больше того, что требует ребенок, связать один предмет с другим, потому что, действительно, между ними есть связь, а тут представляется удобный случай ее выяснить. Но он ошибается, случай-то этот только кажущийся, ребенок уже перестал его слушать. Если учитель, поддаваясь увлечению, будет продолжать свою речь, он очутится собственным своим слушателем и упустит из виду свою аудиторию. А между тем никогда нельзя упускать из виду детей, надо зорко наблюдать за действием на них своих слов, выражается ли оно в разговоре или в молчании, и особенно надо уметь понимать это молчание.

Вот я подымаю с земли кусок гранита. Я не обращусь к детям с такими словами, которые указывали бы на мое желание их поучать. Я предпочту сам внимательно рассматривать этот камешек и выжидать, пока меня спросят что-либо о нем. И никогда из ответа на заданный вопрос я не сделаю урока. Вместе с тем я вовсе не считаю нужным быть молчаливым, напротив, я громко высказываю свои соображения; хотят — меня слушают, хотят — нет. Это последнее обстоятельство меня не обескуражит, потому что я и не желаю разыгрывать роль проповедника, я разговариваю сам с собой: «Вот красивое дерево... как хорошо в деревне... Подумать только, что есть люди, у которых нет коровы... Человек, приручивший собаку, оказал нам большую услугу...» Если никто не отзовется на мои слова, меня это не удивит и не огорчит; наверно, кто-нибудь из детей впоследствии вспомнить кое-что из сказанного и начнет меня расспрашивать по этому поводу.

Остановясь перед распиленным деревом, я начну считать его годичные кольца. Если меня спросят, что я делаю, я дам самый краткий ответ, меледу тем, пользуясь этим случаем, можно было бы дать урок по физиологии растений. Однако я воздержусь от соблазна, разве только кто-нибудь из детей начнет осаждать меня вопросами, тогда, разумеется, я должен буду его удовлетворить. Весной я обращу свое внимание на сок, вытекающий из перерезанной ветки, или возьму два разных цветка одного семейства и начну их сравнивать. Если кто-нибудь полюбопытствует узнать, что я разглядываю, то я замечу, что эти цветки похожи друг на друга. Если я повторю подобное сравнение еще и еще раз, то, следуя моему примеру, кто-нибудь из детей, наверное, сам начнет разыскивать сходство между цветами.

Среди окружающей нас природы, с одной стороны, и произведений человеческой изобретательности, с другой, мы должны бы всю свою жизнь переходить от изумления к изумлению. Что мешает нам рассматривать с удивлением, даже с восхищением, например, пилу, рубанок, замок, гвоздь? Мешают привычка и свойственная нам ненаблюдательность, а ведь, в сущности, каждая из этих столь хорошо знакомых нам вещей свидетельствует о человеческой изобретательности. Масса творческой мысли воплощена во всех предметах, служащих для нашего удобства, и мысль эта ясно выступает перед наблюдательным взором исследователя.

5

Я уже говорил, что предметы обучения находятся в зависимости от тех природных психологических двигателей, на которых мы строим все дело образования, и что, отказываясь от принудительных приемов, придется также отказаться от преподавания известных предметов, как-то: чтения, письма, древних, а пожалуй, и новых языков.

Учиться читать — это поистине иссушающее занятие для каждого ребенка без исключения. Какой принцип лежит в основании обычая начинать обучение с такого сухого и скучного предмета? Единственно принцип многовековой давности. Но в том веке, когда положили начало этому обычаю, было ли это сделано после тщательного выбора, подкрепленного опытом и наблюдением? Разумеется, нет. Ясно, что исходили из следующего соображения: «Все науки заключены в книгах, уменье читать есть дело первой необходимости, потому с него и надо начинать обучение». Подобное рассуждение и до сих пор многим кажется бесспорным. Однако оно не очень убедительно, так как между его двумя положениями нет необходимой связи.

Начинать обучение надо с того, что в данную минуту может усвоиться наиболее легким образом. Разумеется, желательно, чтобы ребенок, покидая школу, умел читать и писать. Но в вашем распоряжении имеется по крайней мере семь лет для достижения этой цели. Неужели вы не рассчитываете за это время познакомить ребенка с предметами более интересными, чем чтение и письмо? Так и начинайте с этих предметов.

Обучение чтению и другие упражнения, ему сопутствующие, составляют то, что можно назвать формальным образованием в отличие от образования настоящего, т.-е. знания предметов окружающей среды.