Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Вероломное нападение на Чемульпо и Порт-Артур было забыто, как было забыто и национальное унижение после неудачи Русско-японской войны. Зато долго помнилось гуманное отношение к русским военнопленным, заботы о них и их семьях в лагерях на острове Сикоку.

Впервые случаи бесчинств японских войск стали проявляться во время интервенции на Дальний Восток, но эти случаи оправдывались озлоблением, которое было вызвано разгулом банд Тряпицына в Николаеве-на-Амуре, перерезавших все японское население города.

Для многих жителей Дальнего Востока останется памятным день 5 апреля 1919 года, когда японские оккупационные войска, по заранее согласованному по времени плану, выступили во всех городах Приморья и открыли артиллерийский и пулеметный огонь по мирному населению на том основании, что в эти города вошли красные партизанские части. После обстрела мирных городов и селений последовал поголовный обыск, во время которого происходили массовые акты бесчинств, битье, издевательство, кражи, изнасилование женщин и девушек…

Но в памяти русских беженцев из Приморья притупилось и это. После первых тяжелых лет в эмиграции, произвола китайского чиновничества, взяточничества у многих, если не у всех, появились надежды, что японские власти в Маньчжурии наведут порядок и создадут благоприятные условия для мирной жизни.

Близко стоявшие к атаману Семенову и другим прояпонским вождям эмигрантские круги, считавшие, что в борьбе против коммунизма цель оправдывает средства, ждали от Японии моральной поддержки и военной помощи белоповстанческому движению. Никто не хотел верить, что южную морскую страну могли интересовать территориальные завоевания на холодном, чуждом ей Севере. Но еще задолго до захвата Маньчжурии карты Азии в оперативном отделе военного министерства в Токио показывали огромные территории, включающие русский Дальний Восток и Восточную Сибирь в той же краске, что и Корею, Маньчжурию, Северный Китай и саму Японию. В замыслах японских государственных деятелей давно выкристаллизовался план по созданию Сибир-Го, «автономного сибирского государства».

Но в день появления японских войск на улицах Харбина русские эмигранты думали только о том, что с ними придут законность, порядок, возможность мирного труда и нормальной жизни.

Пока по харбинским улицам еще неслись мотоциклеты японского передового отряда, русское население с японскими флагами в руках устраивало им радостную встречу. Тротуары были запружены празднично настроенной толпой, восторженное «банзай» раздавалось на всех углах. Появились обычные в таких случаях экспансивные девушки с букетами в руках.

Пока неслись возгласы «банзай» и летели в сторону проходивших войск цветы, в некоторых кругах русской эмиграции, «к правому флангу ее первой шеренги» спешно пробирались лица с карьеристской жилкой, чтобы сделать ставку на новые власти. Искренно или неискренно, в этой среде возник вопрос о тесном сотрудничестве белой эмиграции с Японией, о создании единого антикоммунистического фронта, о привлечении к нему широких эмигрантских кругов. По этому поводу было сделано обращение к великому князю Кириллу Владимировичу, но претендент на российский престол предпочел отделаться общими словами: «Я не могу принять в этом прямого участия, но весьма заинтересован. 250 тысяч русских эмигрантов в Маньчжурии находились в ужасных условиях из-за невозможности китайским правительством создать в стране сносные экономические условия. Понятно, почему русские эмигранты готовы принять японский протекторат, веря, что Япония будет в состоянии принести им большее счастье»[97].

События в Маньчжурии нашли самый живейший отклик в эмигрантской печати. Часть строила радужные надежды, что Япония принесет освобождение родины от коммунизма.

«В настоящее время совершенно очевидно, что война между Японией и Китаем теснейшим образом связана с русским вопросом. Высказать надежду, что события, происходящие там, помогут „открыть дверь“ в Россию, – позволительно. Для такой надежды имеются объективные данные»[98].

Захвату Японией Маньчжурии придали мировое значение, как событию благоприятному.

«…Япония во имя своих национальных интересов начала борьбу, которой, может быть, суждено оказать человечеству величайшую услугу»[99].

Часть эмигрантской печати вернее распознала признаки появившихся в мире агрессивных тенденций.

«В теперешнем выступлении Японии в Китае трудно провести грань, где речь идет о самозащите Японии, поставленной лицом к лицу с опасностью большевистского разложения своего соседа, а где начинается осуществление ею давних политических мечтаний – стать прочной ногой в Маньчжурии»[100].

В самый разгар японского выступления в Маньчжурии русские эмигранты в Европе обратились в Лигу Наций с просьбой взять на себя заботы о судьбе дальневосточной эмиграции. Обращение было подписано графом Коковцовым[101], профессорами Карташевичем, Савичем и другими и подано от имени Российского центрального объединения председателю Лиги Наций Бриану. В Париже состоялось совещание акционеров бывшего Русско-Азиатского банка, на котором обсуждались возможные действия по защите их интересов на КВЖД. Один из крупнейших акционеров, Батолин, выехал из Парижа в Харбин, чтобы на месте выяснить вопрос о возмещении убытков, понесенных акционерами.

В украинских кругах в Берлине и в украинской Директории в Вене были получены извещения от атамана Семенова, что японские власти предложили ему организовать будущую административную власть для Уссурийского края, в котором проживало много украинцев. Семенов также сообщал, что японские власти предлагают создать из Южного Приморья буферное казачье государство и что они намерены оказать содействие украинцам-сепаратистам[102].

В самом Китае повысился интерес иностранных представителей к белой русской эмиграции. В Харбине, в разгар японских военных действий в Маньчжурии, местный консульский корпус обсуждал положение русской эмиграции. Подобные совещания происходили и в Пекине, где в результате дипломатический корпус запросил иностранные консульства в Харбине и других городах Китая о положении русских эмигрантов.

Захват Маньчжурии не был делом случайности. Но все же та легкость, с которой он произошел, поразила даже самих вершителей его. Реакция иностранных держав была различна, хотя результатом ее и было расследование Лигой Наций агрессивных действий японского правительства. Пока шли дебаты и пока Япония готовила свой дипломатический выход из Лиги Наций, события в Маньчжурии шли своим чередом. Меньше чем через месяц после завершения захвата в Мукдене было официально объявлено о создании государства Маньчжоу-Го: «…Тридцатимиллионный маньчжурский и монгольский народ, объединенный одной волей и воодушевленный бескорыстной поддержкой дружественного соседа Японии, преодолел внутренние и внешние препятствия и сбросил иго милитаристского режима, приносившего ему страдания в течение многих лет. Основатели Маньчжоу-Го, официальные лица и граждане руководились высокими заветами в создании государства, посвященного вангдаоизму[103], или Пути благочестивого права, идеалами покорности Небесам ради мира и безопасности народов, расовой гармонией, содружеством, взаимным благополучием и сосуществованием»[104].

Через неделю на пост пожизненного верховного правителя был поставлен последний император Китая, глава династии Дай Цинь Пу И.

Двумя годами позже Пу И был провозглашен императором Маньчжурии. За три месяца до этого японские