Восхождение Морна. Том 7 - Сергей Леонидович Орлов

Воронов уже стоял в коридоре в двух шагах, ждал распоряжений.

— Проводишь наших гостей до дальнего выезда из города, — негромко сказал Родион, так, чтобы троица у лестницы его не слышала. — Дождёшься, пока они окажутся как можно дальше, после чего прикончишь всех троих. Тихо и без следов. Повозку и всё, что в ней найдёте, тоже уничтожить.

— Сделаю, ваше сиятельство, — так же негромко ответил Воронов и двинулся к ожидавшей у лестницы троице.

Старший на его появление не оглянулся. Молча развернулся и первым пошёл вниз. Двое других бесшумно тронулись следом, и шаги их, вопреки природе живых людей, не прозвучали ни на одной ступеньке.

Когда шаги троицы окончательно стихли, Родион открыл дверь в комнату сына и вошёл обратно. Артём лежал ровно в той же позе, в какой его оставили маги. Одеяло сбилось к ногам, рука покоилась поверх покрывала ладонью вверх, на лбу проступила лёгкая испарина от сонного артефакта, и тёмная чёлка прилипла к коже.

Родион подошёл к кровати и опустился в стоявшее рядом старое кресло. Дом к этому времени успел замереть окончательно. Где-то под крышей слабо посвистывал ветер, в дальнем крыле еле слышно скрипнула половица под шагами кого-то из прислуги, и на этом весь мир за пределами комнаты для Родиона закончился.

Он долго сидел неподвижно, глядя в лицо спящего сына, и шаг за шагом укладывал у себя в голове всё то, что услышал от тёмного мага. Огня в мальчике нет… а значит, пророчество шло по второму варианту.

И впервые за тридцать лет Родион вспомнил последние слова старухи. Те самые, которые она произнесла ему в спину на пороге башни, и которые Родион тогда отверг с таким юношеским отвращением, что сам же загнал их глубоко в память и больше не трогал.

«Когда придёт срок, ты сам всё поймёшь. Не дрогни, не отступись, не оглянись. Подними руку один раз, один раз опусти, и покончи с этим.»

Тёмные маги сказали, что огня в мальчике нет.

Старуха сказала не дрогнуть, когда придёт час.

И он, кажется, наконец пришёл.

Родион сидел у кровати сына всю ночь. Не двигался, не пил, не поправлял одеяло, которое Артём один раз откинул, разметавшись во сне.

Сначала поднялась тупая, тяжёлая боль где-то за грудиной, такая, какая случается у человека, которому только что сообщили о смерти близкого, и он ещё не успел этому поверить. Родион попробовал её задавить старым отученным приёмом ментальной магии, но он не сработал. Боль ни капли не уменьшилась.

Следом поднялась злость. Глухая, чёрная, без конкретного адресата. На старуху из башни, которая тридцать лет назад произнесла это идиотское пророчество. На тёмных магов, которые пришли, посмотрели и ушли, и не оставили после себя ни надежды, ни хотя бы долгого сомнения. На себя, дурака, который тридцать лет прожил с этим пророчеством в голове и ни на один шаг не приблизился к пониманию, как его обойти.

На мальчика, который лежал перед ним на кровати и ни в чём не был виноват.

Злость продержалась недолго. Выгорела и осела где-то на дне груди серой золой. А когда не осталось ни боли, ни злости, поднялось самое тяжёлое. То, что Родион не позволял себе очень давно. Простая отцовская любовь.

Он смотрел в лицо спящему сыну и впервые за всю взрослую жизнь прямо, без оговорок, признавал, что любит мальчика. Не как наследника, не как будущего продолжателя рода, не как вложение, которое должно однажды оправдаться. Просто любит. За вихрастую чёлку, прилипшую ко лбу. За приоткрытые во сне губы. За эту детскую позу, в которой мальчик лежал на спине с повёрнутой наружу ладонью, как будто даже во сне протягивал отцу руку.

Родион осторожно взял сына за тёплое запястье. Артём не шевельнулся. Так Родион и просидел у кровати долго, держа его за руку, а потом внутри у него снова очнулся глава рода, и начался расчёт.

Сколько осталось до церемонии. Кого можно нанять для такой работы. Сколько придётся заплатить, чтобы дело не всплыло ни в этом году, ни в следующем, ни когда-либо потом. Как он будет жить с Марией после этой ночи. И самое главное — как он будет жить сам с собой.

За всю свою жизнь Родион пережил немало тяжёлых ночей. Похороны деда, похороны отца, зима, когда умерла их с Марией дочь. Но эта ночь была хуже всех. Потому что раньше Родион только терял не по своей воле, а теперь… теперь собирался убить.

Сам… Собственного сына…

И Родион уже тогда знал, что никогда не простит себя за это решение. Что сколько бы он ни прожил дальше, сколько бы добра ни сделал для рода, для Марии, для Феликса, для кого угодно, — оно останется с ним до конца.

К рассвету в голове у него сложилось решение. Холодное, точное и окончательное. Такое, от которого взрослый мужчина должен был бы поседеть за одну ночь. Но Родион не поседел. И даже зеркало в спальне, куда он мельком глянул, когда наконец ушёл от сына к себе, показало ему ровно то же лицо, что и вчера.

Только человек за этим лицом был уже другим…

* * *

Щепка во дворе ударилась о раму окна с особенно громким звуком, и Родион вздрогнул, выныривая из воспоминаний.

Свеча на столе догорела до середины. Донесение лежало на том же месте, только под правым углом скопилась капля воска, прилетевшая за те минуты, что граф сидел с закрытыми глазами.

Родион потянулся убрать лист в папку, и пальцы его замерли на полпути.

Сечь тоже не торопилась делать то, для чего Родион её выбрал. Четвёртое донесение за два месяца, и в каждом из них мальчик становился сильнее, а не слабее. Дуэль, земли, вассалы, теперь складчина. Город, который должен был сожрать изгнанника с потрохами за первые же недели, вместо этого молча ложился у его ног.

Пророчество гнуло свою линию, а значит рано или поздно ему придётся закончить то, что когда-то не получилось у Лиги Теней, будь они прокляты.

И в эту самую секунду родовая метка у него на правой ладони загорелась.

Метка полыхнула жаром изнутри, от чего-то, что толкнулось в глубине и разошлось под кожу. Родион замер и медленно поднёс ладонь к глазам. Метка под его взглядом шла пульсацией в своём собственном древнем ритме, который он в последний раз ощущал на себе слишком давно.

А родовая метка Морнов отзывалась таким