Петр Столыпин. Нам нужна великая Россия - Дмитрий Владимирович Табачник

все возможное, чтобы свести подобные проявления к минимуму. Так, по инициативе председателя Совета министров был подготовлен «Проект исключительного положения», который детально определял критерии, согласно которым могло вводиться в той или иной местности военное положение. Не менее важно, что был разработан и новый полицейский устав, защищавший права граждан от неправомерных действий полиции.

Фактически именно введение военно-полевых судов позволило Столыпину покончить с террором. При этом слушание в военно-полевых судах отнюдь не было судилищем с игнорированием норм права. Дела там, как правило, рассматривались хотя и в порядке упрощенного судопроизводства, но со всей тщательностью и объективностью.

Как инструмент борьбы с террором они были, конечно, несравненно действенней гражданских. Принципиальное отличие заключалось в том, что дела рассматривались в военно-полевых судах не позже 24 часов после ареста обвиняемого, приговор выносился не позже чем за 48 часов и приводился в исполнение в течение суток. Вначале осужденные военно-полевыми судами имели право подавать прошение о помиловании, но 7 декабря 1906 года Военное министерство отдало распоряжение «оставлять эти просьбы без движения». Жестокое время диктовало жестокие законы, и премьер имел все основания назвать введение военно-полевых судов «необходимой обороной». Но подчеркнем — это были именно законы, а не бессудная расправа, по образцу действий террористов-революционеров.

Другого выхода у Столыпина тогда просто не было. Показательно, что Витте, выливший на Столыпина ушаты грязи именно за введение военно-полевых судов и якобы излишнюю жестокость, будучи у власти, сам действовал в подавлении революционных выступлений без каких-либо сантиментов. Например, он писал императору про недостаточно, по его мнению, энергичные действия военных властей в подавлении революционных выступлений в Сибири и полосе отчуждения КВЖД. Это притом, что карательные экспедиции генералов Павла Карловича Ренненкампфа и Александра Николаевича Меллер-Закомельского получили известность именно своей решительностью и жестокостью! Тем не менее председатель Совета министров призывал к новым расправам: «Генерал Меллер-Закомельский доносит, что Чита сдалась без боя. Но неужели все дело этим и кончится? Позволяю себе всеподданнейше доложить, что, по моему мнению, необходимо немедленно судить военным судом всех виновных и прежде всего Губернатора ген. Холщевникова». Однако не только военный губернатор Забайкальской области генерал-лейтенант Иван Васильевич Холщевников вызвал неудовольствие премьера своей мнимой «мягкостью». Не меньший гнев он испытывает и в отношении другого «либерала» в погонах — генерала от инфантерии Николая Петровича Линевича. О нем председатель Совета министров писал царю в схожих выражениях, обвиняя в неоправданной мягкости по отношению к арестованным членам стачечного комитета на КВЖД. В отношении последних Витте вновь предлагает ту же меру, за которую клеймил впоследствии Столыпина: «Не соизволите ли повелеть судить на месте военным судом виновных?» И у Николая II были все основания заметить, что Витте, подчеркнуто декларировавший при начале руководства правительством свой либерализм, «резко изменился» и «он хочет всех вешать и расстреливать».

Как и Витте, кадеты потом неоднократно ожесточенно критиковали Столыпина как за само введение института военно-полевых судов, так и за то, что они были введены в чрезвычайно-указном порядке. Уже позднее, отвечая на обличения Маклакова во II Думе, премьер четко изложил свое видение вопроса и убеждение в том, что действия правительства были не только возможными, но и неизбежными в сложившейся ситуации: «Мы слышали тут обвинения правительству, мы слышали о том, что у него руки в крови, мы слышали, что для России стыд и позор, что в нашем государстве были осуществлены такие меры, как военно-полевые суды. Я понимаю, что хотя эти прения не могут привести к реальному результату, но вся Дума ждет от правительства ответа прямого и ясного на вопрос: как правительство относится к продолжению действия в стране закона о военно-полевых судах?

Я, господа, от ответа не уклоняюсь. Я не буду отвечать только на нападки за превышение власти, за неправильности, допущенные при применении этого закона. Нарекания эти голословны, необоснованны, и на них отвечать преждевременно. Я буду говорить по другому, более важному вопросу. Я буду говорить о нападках на самую природу этого закона, на то, что это позор, злодеяние и преступление, вносящее разврат в основы самого государства.

Самое яркое отражение эти доводы получили в речи члена Государственной думы Маклакова. Если бы я начал ему возражать, то, несомненно, мне пришлось бы вступить с ним в юридический спор. Я должен был бы стать защитником военно-полевых судов, как судебного, как юридического института. Но в этой плоскости мышления, я думаю, что я ни с г. Маклаковым, ни с другими ораторами, отстаивающими тот же принцип, — я думаю, я с ними не разошелся бы. Трудно возражать тонкому юристу, талантливо отстаивающему доктрину. Но, господа, государство должно мыслить иначе, оно должно становиться на другую точку зрения, и в этом отношении мое убеждение неизменно. Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно.

Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. Когда дом горит, господа, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете. Этот порядок признается всеми государствами. Нет законодательства, которое не давало бы права правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны; оно доводило государство не только до усиленных репрессий, не только до применения различных репрессий к различным лицам и к различным категориям людей, — оно доводило государство до подчинения всех одной воле, произволу одного человека, оно доводило до диктатуры, которая иногда выводила государство из опасности и приводила до спасения. Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества. Но с этой кафедры был сделан, господа, призыв к моей политической честности, к моей прямоте. Я должен открыто ответить, что такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они теряют свою силу, а затем они могут отразиться на самом народе, нравы которого должны воспитываться законом. Временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность. Поэтому правительство должно в настоящее время ясно дать себе отчет о положении страны, ясно дать ответ, что оно обязано делать.

Вот возникают два вопроса. Может ли правительство, в силе ли оно оградить жизнь и собственность русского гражданина обычными способами, применением обыкновенных