Земский докторъ. Том 12. Горький дым - Тим Волков

— Правда, — кивнул Петров. — Будем делать комплектующие для закрытых автомобильных кабин. Зимой-то в открытых кто поедет?

Он взял кружку, отхлебнул. Чай был горьковатым, без сахара. Эх, сиропчику бы в него, того самого. Попробовать, как сочетается. Но нельзя.

— А я слышал, — подал голос Владимир Серафимович, откладывая газету, — что на заводе в Люберцах что-то серьезное затевается. Люди говорят — химия какая-то.

Иван Павлович насторожился. Слухи уже ползли. Значит, надо быть осторожнее.

— Химия, Владимир Серафимович? — он улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. — Да нет. Обычная механика. Штамповка, сварка. Скучное дело.

— А вы что, — Коклюшкин присел напротив, — в механике разбираетесь? Вы же врач, я думал.

— Приходится разбираться, — Петров пожал плечами. — Государственное дело. Надо помогать, где могу.

Сосед не отставал. Его белесые глазки буравили Петрова с навязчивым любопытством.

— А супруга ваша как? — спросил он небрежно. — Я слышал, вы её в Хирургический госпиталь положили на сохранение. Как она там? Не навещали?

Иван Павлович внутренне напрягся. Коклюшкин явно пытаялся вызнать любую информацию.

— Навещал, — ответил он спокойно. — Всё хорошо. Пока ждём.

— А когда роды? — вмешался Владимир Серафимович. — Внуков-то хочется, ох как хочется! Я уж и не помню, когда у нас в доме ребенок рождался.

— Со дня на день, — улыбнулся Петров, и улыбка вышла почти настоящей. — Спасибо за беспокойство, Владимир Серафимович.

Из своей комнаты вышла София Витольдовна — строгая дама с седыми волосами, уложенными в причёску, и с вечно недовольным лицом. Она прошла к столу, села, взяла кружку, которую ей подал Коклюшкин.

— Доброе утро, — сухо сказала она. — Иван Павлович, слышала, у вас сегодня важное заседание. Или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — кивнул Петров, удивившись тому, откуда она это знает. — В Наркомздраве комиссия. Будем обсуждать продовольственные вопросы.

София Витольдовна вздохнула, покачала головой.

— Продовольственные вопросы… — повторила она с горечью. — Когда же это кончится? Я помню времена, когда в Москве можно было купить всё. Любые фрукты зимой. Ананасы даже! А теперь… — она махнула рукой. — Чай без сахара, хлеб чёрный и очереди.

— Ничего, София Витольдовна, — сказал Петров, чувствуя вдруг странную уверенность. — Мы что-нибудь придумаем. Наука не стоит на месте.

Старая дама посмотрела на него с лёгким удивлением, но ничего не ответила.

Коклюшкин поставил на стол тарелку с несколькими сухарями — единственным, что нашлось в доме к завтраку.

— Угощайтесь, — сказал он. — У меня ещё осталось немного.

Иван Павлович взял сухарь, покрошил в чай, чтобы как-то подсластить горечь. Поел быстро, почти не замечая вкуса. Мысли уже были там — в Наркомздраве, перед комиссией.

— Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — Мне пора.

— Удачи, Иван Павлович! — Коклюшкин улыбнулся фальшивой улыбкой. — Верю, у вас всё получится.

— Спасибо, — ответил Петров, уже направляясь к выходу.

Он взял саквояж, накинул пальто, вышел в коридор. У парадного остановился, перевёл дух. Саквояж оттягивал руку — тяжёлый, полный образцов, надежд и планов.

«Сегодня, — подумал он. — Сегодня всё решится».

Он вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, взбодрил. Пролётка ждала у подъезда — он заранее договорился с извозчиком.

— В Наркомздрав, — сказал он, забираясь в экипаж.

Лошадь тронулась. Дорога была короткой, но Иван Павлович не чувствовал нетерпения — внутри царила странная умиротворенность. Он сделал всё, что мог. Осталось только показать результат.

Но на полпути что-то случилось. Вдоль Садового кольца, у пересечения с Тверской, Иван Павлович заметил знакомую фигуру — секретарь Семашко, молодой парень в очках, стоял у обочины и отчаянно махал руками, пытаясь привлечь его внимание.

— Стой! — крикнул Петров извозчику. — Останови!

Лошадь замерла. Секретарь подбежал, запыхавшийся, красный от холода и бега.

— Иван Павлович! — выпалил он. — Слава богу, я вас нашёл! Я уже и к дому вашему ездил, и в Наркомздрав звонил… Вас срочно ищут!

— Что случилось? — Петров нахмурился, чувствуя, как внутри закрадывается тревога.

— Анна Львовна… — секретарь перевёл дыхание. — Роды начались. Сегодня утром, несколько часов назад. Но… — он запнулся, и лицо его стало серьёзным. — Ей тяжело. Очень тяжело. Врачи сказали, что могут понадобиться вы, если что-то пойдёт не так. Просили, чтобы вы немедленно приехали. Ваше присутствие нужно.

Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. В висках застучала кровь. Он посмотрел на саквояж, лежащий на коленях. Банки с сиропом, леденцы, пробирка с кристаллами… Сегодня должно было всё решиться. Комиссия ждала его через полчаса. Соловьёв, представители Наркомпрода, ВСНХ — все будут там. Он собирал их неделями, уговаривал, убеждал, доказывал. Всё было готово.

И тут — это.

Петров закрыл глаза. Перед ним встали два пути: свернуть к Наркомздраду, провести презентацию, убедить комиссию, получить финансирование. Или поехать к жене.

В первом случае — он спасет тысячи, может быть, миллионы жизней. Создаст производство, которое накормит страну, остановит голод.

Во втором — он будет рядом с Анной Львовной. С женщиной, которая ждала его ребёнка. С той, ради которой он всё это затеял.

Выбор казался невозможным. Каждое решение уводило в разные стороны, и каждая сторона вела к потере.

Он открыл глаза, посмотрел на секретаря. Тот ждал, застыв в тревожном ожидании.

— Иван Павлович, — тихо сказал он. — Я могу передать в Наркомздрав, что вы задерживаетесь. Но там комиссия… Не уверен, что они будут ждать.

Петров молчал. В голове проносились мысли, одна острее другой. Он судорожно сжал саквояж. Потом медленно, с какой-то обречённостью, разжал пальцы.

— В Шереметьевскую, — сказал он извозчику. — Быстро.

Секретарь удивлённо моргнул.

— А комиссия…

— Скажите им, что я болен, — перебил Петров. — Что у меня температура. Что я не могу сегодня прийти. Перенесите на завтра. Но сегодня — я не могу.

Он взглянул на секретаря.

— Я нужен своей жене. А комиссия — подождёт.

Извозчик тронул поводья, лошадь пошла быстрее. Саквояж с образцами остался лежать на коленях. Петров смотрел на него, и чувствовал, как внутри что-то разрывается.

«Простите меня, — подумал он мысленно обращаясь к тем, кто ждал его в Наркомздраве. — Простите меня, голодные люди. Но сегодня я должен быть рядом с ней».

И пролётка