Мучительная любовь и отчаянная страсть Сент-Экзюпери - Елена Ивановна Майорова

Действительно, сложности личной жизни измотали его. Ночные исчезновения Консуэло, бесконечные угрозы покончить с собой могли измучить человека и не с таким тонким, как у Антуана, душевным устройством. Супруга обвиняла его в любой неприятности, даже в смерти своего любимого пекинеса Ютти (естественно, императорского происхождения) – якобы пёсик измучился и простудился, ожидая под дверью хозяина.

Антуан отдалился от жены и почти перестал интересоваться её судьбой. В её мемуарах описывается сочувствие, ангельское терпение и понимание, с которыми она, забытая супругом, старалась выполнять свой долг, а в ответ услышала убийственные слова, что он её больше не любит. И предложение расстаться.

В это время писатель-пилот был захвачен перспективой рискованного перелета по маршруту Нью-Йорк – Огненная Земля. Это было своего рода «бегство Сент-Экзюпери».

Гватемальская катастрофа

Неожиданно Антуан получил письмо от Рене де Соссин. «Вот так сюрприз, Ринетта! Я уж почти не ждал весточки от вас. Вы и не представляете, как много она для меня значит», – отвечал ей старый друг. Он отдавал скромную дань воспоминаниям, рассказывал о своих достижениях, но 42-летняя Рене уже отошла для него в область невозвратного прошлого. «Наверное, впервые после Дакара я могу разговаривать с вами без горечи. Я очень был на вас зол! Удивительно, как вы великолепно умеете ничего не понимать, когда хотите. А ведь на таком расстоянии наша дружба не таила в себе никакой опасности. Я был тогда смешным и немного сумасшедшим мальчишкой – точнее, до Дакара, – еще во власти некоторых иллюзий молодости, с обманутыми надеждами. Вы же были крайне рассудительной… Сначала мне было худо от этого, потом хорошо. Теперь все в порядке…»

Это был ответ на последнее письмо Рене де Соссин, друга его юности – «выдуманного друга», как он с горькой иронией ее назвал. Близость с ней он одно время придумал: ему надо было кому-то изливать душу. Эта потребность доверять близкому человеку самое сокровенное останется с ним до последних дней.

Наслаждаясь возрастающей популярностью, в предвкушении новых ощущений, в феврале 1938 года лётчик вместе с самолётом отправился на судне «Иль-де-Франс» в США, а отвергнутая Консуэло «вне себя от отчаянья, полуживая от горя», двинулась тоже морем домой, в Сальвадор. Однако, несмотря на патетические заявления, особенной скорби от расставания в её мемуарах не чувствуется; и на борту парохода, и на остановках она – в умопомрачительных туалетах, в центре внимания, мимоходом совершает добрые дела и разбивает мужские сердца.

Сент-Экзюпери, неизменно любознательный, поручив Андре Прево наблюдать за сборкой «симуна», который в разобранном виде был привезён из Франции, отправился в Канаду, чтобы познакомиться с франкоязычными городами Квебеком и Монреалем. Но скоро и самолёт, и пилот были готовы к полёту.

Однако не благоприятствовала погода. Метель, ветер и туман не прекращались, но авиаторы пренебрегли трудностями. На пути к Гватемале они приземлились, чтобы заправиться горючим. Возможно, резервуары были переполнены, поэтому лёгкий летательный аппарат не смог оторваться от земли. Тем не менее самолёт уже сильно разогнался, остановить его не было возможности; он ударился об землю и дважды перевернулся, разбрасывая обломки…

Позже Антуан рассказывал матушке: «Понадобилось целых полчаса, чтобы вытащить меня из самолета с проломленным черепом, переломами грудной кости и запястья и с некоторым количеством дырок в теле. Эти дырки образовались из-за вонзившихся в тело щепок, на которые разлетелись при взрыве деревянные части самолета, в частности, сиденье пилота».

Целую неделю Сент-Экзюпери не приходил в сознание, в отличие от Прево, который отделался ушибами и сломанной ногой. Антуан пять дней пробыл в коме, у него обнаружили сотрясение мозга, множество переломов и заражение крови.

Получив известие о катастрофе (32 перелома, из которых 11 смертельны), Консуэло немедленно кинулась в гватемальскую клинику. Картина, открывшаяся ей, была ужасна. «Я с трудом узнала лицо Тонио, так оно опухло. Я не выдумываю, оно увеличилось раз в пять. Доктор подтвердил, что они сделали все необходимое и вернули все на место. На самом деле во рту у Тонио торчали аппараты, чтобы исправить челюсти, а губы превратились просто в распухшие лохмотья, болтавшиеся над подбородком. Один глаз находился практически на лбу, а другой почти висел у бесформенного фиолетового рта. Под бинтами и пластырями, смоченными дезинфицирующими средствами всевозможных цветов, едва угадывалось человеческое тело. К запястьям, локтям, голове и ушам замысловатыми проводами подсоединены были капельницы. Никогда в жизни я не видела ничего подобного».

Сначала раненый не узнал её, потом узнавание – но не радость – пришло. Консуэло осторожно описывала его реакцию: «И этот человек был моим мужем. Время от времени он приоткрывал один глаз, потому что другой был абсолютно скрыт компрессами. Когда он улавливал свет, в его мозгу происходило что-то, недоступное простым смертным. Он издавал рычание, я догадывалась, что он борется за спасение этой бесценной живой материи, которую судьба, забавляясь, месила, ломала, перекраивала. В глубине его человеческого сознания – если оно у него еще было – шла тяжелая борьба».

Испаноязычная супруга в больнице, где врачи и весь персонал говорили только по-испански, решила сразу множество проблем. Главным образом, она красноречиво поддерживала отказ Антуана от ампутации сильно повреждённой руки. Директор клиники наконец уступил просьбам пациента, но тот должен был подписать бумаги, освобождающие врачей от ответственности в случае возможных осложнений.

Для получения надлежащего ухода Сент-Экзюпери решил перебраться в Нью-Йорк. Кроме того, он намеревался сделать пластическую операцию, чтобы привести в порядок лицо, зубы, поставить на место глаз. Самоотверженную Консуэло он с собой не взял, напомнив, что они расстались.

«Я только что спасла Тонио от смерти, а он напоминает мне, что он больше не мой муж…» – через много лет обиженно писала Консуэло. Даже после его исчезновения обида прошла не окончательно. «Я вернулась домой в лихорадке, причину которой не смог определить ни один врач. В свою очередь мне пришлось лечь в больницу, я мучилась от неизвестной болезни. Моя дорогая мамочка возвратила мне жизнь, здоровье и веру».

На аэродроме Антуана встречал бывший в США по делам верный друг Анри Гийоме. Он ухаживал за раненым как за ребёнком. В американской клинике рентген показал, что лётчик никогда не сможет поднимать покалеченную руку выше уровня плеча. А сломанное запястье находилось в критическом состоянии ещё несколько недель.

Травма черепа, полученная при аварии, была настолько серьёзной, что долгие месяцы лётчика мучили головные боли и приступы головокружения, нервы были предельно напряжены, лихорадочное возбуждение сменялось страшной слабостью. Поскольку он решительно отказывался учить английский язык и объясняться на нем, получить какую-нибудь помощь от персонала в гостинице