Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Лишь ко времени возникновения религии Аполлона и произведенного ею глубокого переворота также и в нравах греческого народа появляется в его аристократических кругах и гомосексуальная любовь, не только мужская, но и женская. Она была естественным, хотя и нежелательным последствием того переустройства греческого общества, которое провел Аполлон – где более, где менее последовательно. В героическую эпоху основной ячейкой общества была покоящаяся на принципе единобрачия семья. Аполлон, напротив, к семье относился скорее недоброжелательно; брак он поневоле терпел, так как нужно же было роду продолжаться, но он ограничивал его функции самым необходимым и в прочем требовал, чтобы жизнь человека протекала среди особ одного с ним пола. Это значит: не семья, а кружок особ одного пола был конструктивной единицей аполлоновского общества. Не муж и жена – Зевс и Гера, – как в религии героической эпохи, а брат и сестра – Аполлон и Артемида – были олимпийским показателем этой идеи.

Вполне последовательно она была проведена только в одном государстве, и притом утопическом, – в платоновском; здесь действительно семья совсем упразднена и заменена кружком. Но Платон, как известно, в своей гениальной книге лишь довел до их логических пределов принципы, лежавшие в основе наиболее аполлоновского из греческих государств – спартанского.

При всем этом получалось, однако, одно важное затруднение. Что было делать с любовью как естественным тяготением друг к другу обоих полов? При том минимальном применении, которое ей было разрешено в аполлоновском обществе, она, понятно, не находила себе удовлетворения. А коли так, то дилемма была ясна: или ей нужно было дать отдушину – или она грозила взорвать весь новый строй общества.

Аполлон решил дать ей отдушину. Его пророки, лирические поэты, в своих творениях освятили новую любовь. Мало того, чтобы усилить ее ореол, они проецировали ее в прошлое. И отношение Патрокла к Ахиллу, и отношение Зевса к Ганимеду получили теперь – но только теперь – новое освящение в духе аполлоновских принципов. Аполлон вообще любил выставлять свою религию продолжением старинной религии Зевса. Так возникла эта новая эра, надолго выбившая из колеи естественное развитие естественной любви, развернувшейся столь роскошным цветком в героическую эпоху.

И мы справедливее будем судить об этом столь смущающем нас явлении античной жизни, если будем видеть в нем социологический эксперимент. Греция не была бы Грецией, если бы она не сумела окружить также и это свое творение дымкой дивной красоты. Но это, разумеется, не помешает нам признать, что это творение было впоследствии осуждено историей так же, как оно с самого начала было осуждено природой. Эксперимент был сделан, и он не удался – повторению он более не подлежит.

* * *

Так судим мы – или, вернее, так можем и должны мы судить ныне во всеоружии трехтысячелетнего опыта. Но попробуем перенестись духом в ту смутную и тревожную эпоху, когда новая Греция под знаменем дельфийского бога развивалась и расцветала на развалинах старых ахейских держав, а певцы-гомериды берегли и распространяли старинное наследие героических времен. На фоне этой эпохи и киклическая «Эдиподея» получит столь же неожиданное, сколь и яркое освещение. Лаий, из любви похитивший Пелопова сына, был первым, введшим среди эллинов эту нечестивую любовь; за это он и погиб страшной смертью вследствие проклятия Пелопа по воле суровой блюстительницы чистоты брака киферонской Геры. Не ясно ли, что мы имеем здесь красноречивый протест – протест певцов-гомеридов, хранителей старинных традиций героических времен, против нечестивого новшества аполлоновской Греции?

Но что же в сущности сделал творец киклической «Эдиподеи»? Создал ли он от себя весь миф о Лаии и Эдипе? А если нет – это ведь само по себе невероятно – то каковой была докиклическая форма этого мифа?

На этот вопрос мы никакого ответа дать не можем. Вышеприведенное свидетельство «Одиссеи», с которого мы начали наше рассуждение, всецело объясняется на почве «Эдиподеи». Древнее его только один намек – в «Илиаде»:

          Сын Мекистея-героя,

Некогда в Фивы ходившего к тризне надгробной Эдипа.

Перевод не удержал, да и не мог удержать выражения, употребленного в подлиннике о смерти Эдипа, – δεδουπότoς, обозначающего падение убитого витязя, причем его латы глухо шумят, ударяясь о землю. Вот, значит, как погиб сын Лаия в «Илиаде» – для нас это непонятный намек.

Итак, о докиклической форме нашего мифа мы ничего не знаем. Всё же, если бы кто, основываясь на аналогии мифа об Оресте, стал утверждать, что и здесь певец Аполлона не столько ввел новую мифологему, сколько воскресил старую, затемненную гомеридами; что, стало быть, в своей докиклической форме наш миф ничего не знал о Пелопе и Хрисиппе и прославлял величие самодовлеющей Миры так же, как позднее он стал прославлять величие Аполлона, – то я бы ничего возразить не мог. Действительно, сплетение фиванского цикла в лице Лаия с аргосским в лице Пелопа – само по себе указывает на сознательную ученую работу и никоим образом не могло быть исконным.

Но оставим эти домыслы. Мы убедились в антиаполлоновском характере киклической «Эдиподеи»; теперь нам предстоит увидеть, как Аполлон вырвал у своих врагов это их оружие и заставил его служить своей собственной славе.

* * *

Для этого надлежало ввести в миф два крупных изменения: во-первых, устранить похищение Хрисиппа и его последствие, Пелопово проклятие, и, во-вторых, устранить киферонскую Геру, которой действительно в мифе делать было нечего, раз Пелопово проклятие в нем не признавалось. В образовавшийся пробел можно было вдвинуть в качестве руководящей божественной силы Аполлона и его дельфийский оракул. Это были самые крупные, органические изменения; остальные были отчасти их последствиями, отчасти же носили случайный характер.

Получившаяся таким образом аполлоновская «Эдиподея» гласила вкратце так.

Фиванский царь Лаий, вопросив дельфийского бога – здесь впервые, повторяю, вступает в действие его оракул – о желанном сыне, получил от него совет не стремиться к рождению такового, так как, раз родившись, этот сын со временем станет убийцей своего отца.

За что такая суровость? – могут тут спросить. Чем провинился Лаий, что ему одному нельзя стремиться к тому, что для каждого эллина было условием его счастья? Уже здесь ясно, что с устранением Пелопова проклятия миф потерял именно тот элемент, в котором заключалось его этическое оправдание. Аполлон же на поставленный ему вопрос ответил бы: ничем не заслужил; так решил Зевс в своей неисповедимой воле. Если же его сын Аполлон вещает смертным эту волю и ее условия и этим