Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

И Лаий смирился перед возвещенной ему неисповедимой волей и отказался от надежд на сына.

Для восстановления дальнейшего в его доэсхиловской форме у нас имеется только одно надежное свидетельство – краткий намек Пиндара в его оде на победу Ферона Акрагантского, считавшего себя потомком Эдипа; так как тут важно каждое слово, то я привожу этот намек в дословном прозаическом переводе: «Так-то Мира, вершающая их (т. е. Ферона и его рода) унаследованный от отцов благосклонный удел, вместе с богозданным счастьем приносит и некоторое горе, периодически возвращающееся то в одно то в другое время – с тех пор как убил Лаия его роковой сын, повстречавшись с ним, и этим исполнил древнее слово, возвещенное в Дельфах. Увидевшая это зоркая Эриния погубила взаимоубийством его воинственный род»…

Не забудем, что поэт прославляет здесь потомка Эдипова сына Полиника; этим объясняется, во-первых, смягчение несчастий его рода – в общем Мира была к нему благосклонна, но, естественно, к благим дарам примешивала и злые, каковыми были отцеубийство Эдипа и взаимоубийство его сыновей Этеокла и Полиника; во-вторых, умолчание о браке Эдипа с матерью: будучи вообще певцом Аполлона, Пиндар в этом пункте все-таки должен был вернуться к киклической традиции – не мог же он Ферона производить от кровосмесительного брака. Эту черту мы, значит, должны учесть.

А затем обращаю внимание на следующее место: «исполнил древнее слово, возвещенное в Дельфах». Разумеется, значит, прорицание, данное Лаию, – только оно было древним, а не то, которое (по Софоклу) сам Эдип получил позднее в Дельфах. Итак, этого последнего наша традиция не признает. А если Эдип не был в Дельфах, то он не мог убить своего отца у дельфийского распутья (как это предполагается у Софокла): в этом отношении традиция киклической «Эдиподеи», по-видимому, не была изменена.

И, наконец, нас интересуют последние слова. Отцеубийство Эдипа призывает к деятельности Эринию, так же как и матереубийство Ореста; это ясно. Она мстит ему истреблением его рода: взаимоубийство Этеокла и Полиника рассматривается поэтому как прямое последствие убийства Лаия Эдипом, никакие промежуточные силы (вроде проклятий Эпикасты в киклической «Эдиподее» или проклятий самого Эдипа в киклической и в Эсхиловой «Фиваиде») здесь не нужны. Это – последствие Аполлоновой религии, восстановившей Эринию во всех ее правах. И, конечно, это взаимоубийство имело своим первоначальным смыслом именно истребление рода Эдипа, как мы это имеем и у Эсхила, и у Софокла; если же Пиндар (следуя, к слову сказать, киклической поэме «Эпигоны») предполагает выживающим сына Полиника Ферсандра, то он делает это опять-таки в силу посторонней необходимости: откуда же было взяться Ферону, если род Эдипа погиб?

Пользуясь этими вехами и приобщая к пиндаровской традиции те черты установившегося мифа об Эдипе, которые ей не противоречат, мы получаем следующее.

Пришел час – уступая чарам вина (Еврипид) или «неразумной страсти своей милой» (Эсхил), Лаий нарушил свой обет: «роковой сын» родился. Лаий, проколов ему ноги, передал его рабу, чтобы тот отнес его на Киферон и там оставил на произвол судьбы. Но раб сжалился над ним и передал его пастуху пограничной Коринфской области Евфорбу, как его называет вазописная традиция. Тот, со своей стороны, отдал его своему царю Полибу, который и воспитал его как собственного сына.

Спустя лет двадцать Лаию пришлось отправиться «феором» на праздник киферонской Геры. На пути к ней, на «потнийском распутье», он встретился с молодым человеком; возникла ссора, встречный путник убил его с его небольшой свитой. Этот путник был Эдип. Идя дальше в Фивы, он нашел их под гнетом Сфинкса; разгадав его загадку и заставив его этим броситься со скалы в пропасть, он получил руку царицы Иокасты (так она зовется в этой традиции) и царство. Около пятнадцати лет царствовал он благополучно, причем Иокаста родила ему четверых детей. Затем наступила развязка – как, мы не знаем.

Такова эта аполлоновская «Эдиподея», заменившая Пелопово проклятие и гнев Геры – роком и оракулом дельфийского бога. Эпикаста стала Иокастой («фиалками украшенная»); это мелочь. Равно и жена Полиба получила только здесь имя Меропы – в киклической «Эдиподее» ее звали Перибеей; это, разумеется, тоже мелочь. Важнее было то, что Сикион был заменен Коринфом; об этом тотчас. Но самым важным изменением после основного было то, что дети Эдипа стали по этой традиции его детьми от его супруги-матери Иокасты; эта новая или, быть может, воскрешенная черта – свидетельствует о той же аполлоновской резкости, как и воскрешенное матереубийство Ореста в противоположность смягчениям эпоса.

Но кто же дал этой аполлоновской «Эдиподее» первую поэтическую оболочку? В последнее время стали усердно распространять гипотезу, по которой этой первой оболочкой был киклический же эпос «Фиваида». С этим я никак согласиться не могу. «Фиваида» была таким же творением певцов-гомеридов, как и «Эдиподея»; нельзя от нее ожидать, чтобы она выступила в защиту Аполлона против негодующего протеста этой последней. Правда, эпический цикл создавался в то время, когда аполлоновская религия уже воссияла над Элладой, и во многих отношениях испытал на себе ее влияние. Но это влияние могло сказаться в нейтральных, так сказать, вопросах, а не в таких боевых, каким был центральный вопрос «Эдиподеи».

Только в одном пункте я был бы склонен признать почин «Фиваиды» и вообще киклической эпики; это – замена Сикиона Коринфом. Она явилась естественным последствием фикции, согласно которой младенец Эдип был не брошен в море (как в «Эдиподее»), а отнесен на киферонский луг; а эта фикция – прямое развитие центральной идеи, что вершительницей судьбы Лаия была киферонская Гера. Со стороны Лаия было естественно передать запретного младенца именно своей гонительнице Гере, чтоб смягчить ее гнев; раз Гера была заменена Аполлоном, этот вариант уже возникнуть не мог. А если младенец был отнесен на Киферон, то он уже не мог достаться сикионскому царю: от Сикиона киферонские горы были отделены всем Истмом. Это соображение и должно было повести к замене Сикиона Коринфом. Мы должны будем поэтому приписать этот вариант еще киклической эпике. Но не «Эдиподее»; а если так, то киклическая «Фиваида» напрашивается сама собой.

Но этим еще не дано ответа на поставленный выше вопрос: кто первый ввел в поэзию аполлоновскую концепцию судьбы Лаия и Эдипа? Так как певцами Аполлона и проводниками его религиозно-нравственных идей были лирические поэты от VII до V веков, то вероятнее всего, что и претворение в аполлоновском духе мифа об Эдипе было делом лирического поэта. Это все, что мы можем сказать. Лирическая поэзия