Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Дельфы вопросить оракул. Знаем также из другого, недавно обнаруженного отрывка, что Эдип, чтобы охранить себя от мистических последствий убийства, прибег к старинному варварскому обряду: зачерпнул (трижды?) устами струящейся крови убитого и затем выплюнул ее. (На него же? Это значило бы: «На тебе твоя кровь!») Затем Сфинкс, женитьба на матери, дети, раскрытие ужасов, самоослепление; обо всем этом говорится в размышлениях хора «Семи вождей». Это – все, что мы можем сказать.

«Фиваида» Эсхила была поставлена в 467 г., годом позднее первой победы, одержанной над ним Софоклом. Сам Софокл этой темы долго не касался; он затронул ее впервые, насколько нам известно, в своей «Антигоне», поставленной четверть века спустя. В этой трагедии он в своем воззрении на несчастья Лабдакидов всецело следует своему великому учителю. И ему чередование грехов представляется непрерывной вереницей волн в разъяренном море:

     Мятежится за валом вал,

          Точно лютых вьюг разгул

Подводный ад на гладь лазурных волн извлек:

На свет ил дна всплывает черный,

     Страждет скал прибрежных кряж,

Протяжным стоном вою бури вторя.

Нам грех вспоминается древний Лабдакидов,

Как он рос, плодясь в череде поколений.

Не искупит жертва сыновняя отчих бедствий,

     Сам бог в погибель дом ведет.

Но Эдип для «Антигоны» лишь отдаленное лицо, судьба которого представлялась давно завершившейся, когда события потребовали подвига и смерти его самоотверженной дочери. Когда поэт приступил к нему самому – это случилось в первые годы пелопоннесской войны, – обстоятельства круто изменились. Город только что вздохнул свободнее после великой чумы, унесшей среди других жертв и гениального руководителя его судьбы Перикла; Аполлон, наславший эту чуму, считался врагом афинского народа; к его оракулам перестали питать доверие. Для Софокла это были три одинаково болезненных удара: он был другом Перикла, другом своего народа и смиренным поклонником Аполлона. Из этих трех образов: Перикла, чумы, Аполлона – он соткал свою новую трагедию; как увидит читатель, он в ней одинаково отрешился и от концепции «Эдиподеи», и от эсхиловского Аластора и дал афинянам чистую и свободную от всех посторонних примесей греха и возмездия – трагедию рока.

III

«Царь Эдип» был не единственной и, по всей видимости, не первой трагедией Софокла, посвященной идее рока: она стояла в центре также его «Ларисейцев» и «Смерти Одиссея».

Там была описана гибель аргосского царя Акрисия, согласно пророчеству, от руки сына своей дочери Данаи. Чего только не делал жизнелюбивый царь, чтобы избегнуть этой смерти! Он заключил свою дочь в недоступный терем; но Зевс навестил ее в виде золотого дождя и сделал матерью Персея. Он бросил младенца в ларец и отдал его на произвол моря; но волны пригнали его к острову Серифу, и он был спасен. Много спустя они встретились в фессалийской Ларисе, куда одинокого Акрисия загнал все тот же страх смерти; они узнали друг друга, благородный Персей успокоил своего деда и убедил его вернуться в Аргос. Но как раз тогда ларисейцы устроили у себя игры; Персей принял в них участие и нечаянно диском убил Акрисия.

Нас несколько расхолаживает это «нечаянно»; хотя, конечно, не обладая самой драмой, нельзя судить о том, насколько поэту удалось игру случайности подчинить беспощадной воле Миры. Трагичнее во всяком случае по самому характеру своей фабулы была «Смерть Одиссея» (Ὀδυσσεὺς ἀκανθοπλήξ). Одиссею было предсказано в Додоне, что ему предстоит «смерть от сына». На этом основании он держал Телемаха вдали от себя. Однажды он узнал, что на остров высадились пираты. Он вышел против них и был смертельно ранен их предводителем. Умирая, он призвал его к себе и, сообщив ему данный ему оракул, – очевидно, не сбывшийся, – наказал ему:

И додонского владыки славословья прекрати!

Его противник, однако, разочаровал его, объяснив ему, что он – его сын от Цирцеи Телегон, отправившийся искать своего отца.

Но как бы то ни было, эти попытки трагического претворения идеи рока далеко оставила за собой истинно дельфийская трагедия Софокла «Царь Эдип». В трагедию рока поэт ее превратил тем, что вырвал ее из трилогической связи, сосредоточив весь свой и наш интерес на личности Эдипа. У Эсхила он был лишь передаточным звеном в цепи Аластора, начавшейся с неповиновения Лаия и кончившейся взаимоубийством последних Лабдакидов; у Софокла не то.

Правда, с Лаия и у него начинается фабула трагедии, а именно с данного ему оракула,

Что смерть он примет от десницы сына,

Рожденного в законе им и мной, —

как потом рассказывала Иокаста. Это – знакомый нам уже обусловленный фатализм: сына он мог родить, но мог и не родить. Но сын родился, и с минуты его рождения рок навис и над ним. И вот начинаются меры, сначала отца, а затем и сына, чтобы уйти от объявленной Аполлоном Зевсовой воли.

Меры отца нам уже известны: ребенку он прокалывает ножки и велит рабу-пастуху бросить его на пустынном склоне Киферона. Киферон избран именно как нелюдимое место, а не потому, что там был заповедный луг Геры: эта богиня в нашей трагедии так же упразднена, как и у Эсхила. Но раб-пастух «из жалости» передает его коринфскому пастуху (Евфорбу); тот, ничего об этом не говоря своему фиванскому товарищу, дарит его своему бездетному царю Полибу. Так Эдип вырос коринфским царевичем. Что оба пастуха стали отныне приближенными каждый своего царя, в этом ничего удивительного нет: оба были соучастниками важной тайны, а времена были простые.

Но вот, когда Эдип был уже молодым человеком, а Полиб и его жена Меропа состарились, во время пирушки какой-то сын вельможи (Эдип позднее подчеркивал, что этот его товарищ был очень пьян) бросил царевичу в лицо упрек, что он – не настоящий сын своего отца. На следующий день оскорбленный обратился к родителям с вопросом и с жалобой. Те обидчика наказали, Эдипа же успокоили. Все же оскорбление получило огласку; стали распространяться злорадные сплетни. Чтобы положить им предел, Эдип отправляется в Дельфы: пусть непреложное свидетельство бога заставит замолчать злонамеренные наветы людей.

Весь этот эпизод – новшество Софокла; чтобы его оценить, мы должны принять на веру его указание, что переговоры Эдипа с родителями вырвали из его души всякое сомнение в том, что он их сын. И поэт прекрасно обосновал эту его уверенность: когда, много позднее, Эдип слышит из уст Евфорба ясное доказательство того, что он не сын Полиба,