Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Он лишь в Аиде с умом, а другие тенями витают.

Но пока он еще на земле, ему не чужда та страсть, про которую наш поэт сказал в другом месте («Эдип Колонский»):

Ведь нет для гнева старости иной,

Чем смерть одна: лишь мертвые безбольны.

Тиресий вспыльчив. Не будь он таким, он не пришел бы к тому, кому он своим знанием уже не может помочь. Настойчивость Эдипа, пославшего ему после его первого отказа второго гонца, ожесточила его: «А, ты хочешь узнать во что бы то ни стало – хорошо, узнаешь!» Но Эдип встречает его с таким благородным увлечением, его речь дышит такой искренней любовью к отчизне, что он опять раскаивается в своем приходе. Нет, пусть Мира сама довершает свое дело, а он этому человеку не палач.

Тщетное раскаяние! Он сам и гнев его – лишь орудия в руках Миры. Когда разъяренный его повторным непонятным отказом Эдип его самого называет участником в убийстве Лаия, он не может стерпеть, он с высоты своего пророческого знания возвращает царю его обвинение. Да, тайный убийца – не кто иной как сам Эдип; его и только его имеет в виду Аполлон.

Это имя мгновенно освещает Эдипу весь окружающий его мрак. Вспомним скитания его дум. Лаий погиб от шайки разбойников; это лживое показание – для него исходная точка. Их руку направляло, очевидно, фиванское золото; но откуда лилось оно? Минутное подозрение против Креонта было взято назад. Теперь Тиресий называет убийцей его, Эдипа. Себя он чувствует невиновным: что общего между ним и шайкой разбойников? Но для чего же тогда обвинение? Очевидно, для того чтобы принудить его уйти из страны и оставить власть… кому? И вдруг в этих сумерках ясная точка – ссылка на Аполлона и его вещание. Кто это вещание принес из Дельфов? Креонт. Кто советовал послать за Тиресием, чтобы истолковать его? Креонт. Кто будет царем, если Эдипа не станет? Креонт. Такое совпадение улик не может быть случайным; точно прозрев, Эдип бросает прорицателю в лицо укоризну:

Креонта ль слышу вымысел – иль твой?

Пусть теперь вещатель раскрывает всю правду; Эдип глух для нее. Спаянные жаром гнева, эти три улики окружили его ум непроницаемой броней, все стрелы пророчеств от нее отпрянут.

Теперь центр внимания Эдипа перемещается. До сих пор он, благочестиво приняв на веру оракул Аполлона, старался исполнить его волю, чтобы спасти Фивы от чумы. Теперь этот оракул представляется ему выдумкой Креонта и Тиресия: они вдвоем решили воспользоваться всенародным бичом для того, чтобы, изгнав его, коринфского пришельца, удовлетворить свои собственные честолюбивые вожделения. Пусть же город ждет по-прежнему избавления от чумы; о ней потом. Теперь же необходимо обезвредить этот нечестивый заговор.

Не слишком ли поспешна эта уверенность? Нет. В ее основе лежит несокрушимая дилемма: либо Креонт с Тиресием – заговорщики, либо Эдип – цареубийца. Чем невозможнее второе, тем несомненнее первое.

Повторяю: центр внимания переместился. Движущей силой первого действия был оракул Аполлона об избавлении Фив от чумы; движущей силой второго будет раскрытие и обезврежение мнимого заговора против царской власти Эдипа.

* * *

На рубеже между обоими действиями – хорическая песнь. В ней первая пара строф нас озадачивает: ставя вопрос, кто указанный Дельфами убийца, и представляя себе его рыщущим по горам и лесам, она соответствует настроению, вызванному манифестом Эдипа, и не считается с тем перемещением центра тяжести, о котором речь была только что. Это – одна из условностей хорической техники. Действие состояло из двух неравных по объему и несхожих по настроению половин: манифеста Эдипа и сцены с Тиресием; из них первый отразился в первой, вторая – во второй паре строф. Так и в «Аянте-биченосце» первый стасим – этот раз даже весь, – оплакивающий безумие героя, соответствовал более раннему моменту первого действия, а не тому, которым действие кончалось.

Песнь умолкает; является Креонт. Он узнал о взводимом на него обвинении и пришел объясниться и потребовать объяснений. Мы знакомимся ближе с этой интересной фигурой, проходящей через всю фиванскую трилогию; здесь перед нами честный гражданин и родственник, строгий и холодный. Великодушный и увлекающийся Эдип стоит рядом с ним, как Тассо рядом с Антонио в трагедии Гете; мы чувствуем, придет время, когда этот самый Эдип, сломленный несчастьем и ужасом, будет искать опоры и утешения на груди этого своего шурина. Но теперь они – враги: Эдип, в силу своей вышеуказанной психологической дилеммы, не может отказаться от своего обвинения; Креонт, ни в чем не чувствуя себя виновным, не может его признать справедливым. Спор, все более разгораясь, достигает своей высоты в «агонистических» речах обоих противников, к которым споролюбивые афиняне прислушивались с гораздо большим интересом, чем мы. Оба доведены до исступления; в решающую минуту примирительницей появляется Иокаста.

Не без трепета ожидали зрители выступления этой несчастной женщины, бессознательной носительницы величайших ужасов, какие только может себе представить человеческий ум. Тем более заслуживает одобрения такт, обнаруженный поэтом при выборе момента ее появления. Естественная посредница между мужем и братом, она спокойно и любовно прекращает их спор и этим заручается нашими симпатиями прежде, чем мы успели подумать о ее неестественных отношениях к герою трагедии.

Креонт дает клятву в своей невиновности; этим он, по аполлоновскому праву, освобождает себя от человеческого суда, и Иокаста своим нравственным авторитетом заставляет Эдипа уважать это право. Для этого ей вовсе не нужно знать возникновение спора; но, положив ему конец, она интересуется и его началом. «Он назвал меня убийцей Лаия»

– «Кто? Креонт?» – «Не собственными устами:

Кудесника он подослал злодея.

Здесь Иокаста вспыхивает; начинается знаменитая на все времена «сцена двойного признания». Чтобы понять и оценить ее, мы должны ответить на два вопроса: 1) каков был характер Иокасты? 2) каково было душевное настроение Эдипа после сцены с Тиресием и Креонтом?

Супружеские отношения Иокасты к Лаию были в корень отравлены неестественным запретом ей быть матерью; виновен был в этом запрете жестокий и бессмысленный оракул, согласно которому сын Лаия должен был сделаться его убийцей. Сын все-таки родился; Иокаста беспрекословно по требованию отца собственными руками отдала его палачу на медленную, мучительную смерть. Будучи оскорблена в своих самых священных чувствах, она тем не менее терпела всё, пока имела возможность считать оракул достоверным. Но вот Лаий умирает, – так сказал очевидец, – «от шайки разбойников»; оракул оказался лживым. С этих пор