Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

указанного периода представляет для нас огромное поле развалин; что знаем мы о грандиозных лирических поэмах Стесихора? Почти ничего. О гимнах Ивика? Еще менее. О дифирамбах Ариона? Ровно ничего. Кстати, Арион: он ведь творил в Коринфе – и был родоначальником аттической трагедии… Но не будем вперять взора в пустоту; при желании всегда увидишь что-нибудь, но это будет чистой галлюцинацией. Будем просто говорить о безымянной лирической «Эдиподее» приблизительно VI века, противополагая ее – тоже ведь безымянной – киклической «Эдиподее» с ее резко антиаполлоновским характером. Киклическая «Эдиподея» была трагедией противоестественной любви; лирическая – трагедией рока.

* * *

В качестве таковой ее и обработал Софокл в своем «Царе Эдипе»; но еще раньше ее обработал Эсхил в своей «Фиваиде» – трилогии, состоявшей из трех трагедий: «Лаия», «Эдипа» и «Семи вождей» – за которыми следовала сатирическая драма из того же цикла мифов «Сфинкс». Поэма великого мифотворца, непосредственного предшественника Софокла, поставленная приблизительно сорока годами раньше его «Царя Эдипа» (в 467 г.), была бы для нас очень драгоценна; к сожалению, нам сохранена только последняя трагедия трилогии «Семь вождей»; содержание обеих предыдущих мы восстановляем отчасти по ретроспективным намекам этой последней, отчасти по отрывкам – очень скудным – их самих. Все же многое остается для нас неясным.

Первый и главный вопрос: какую версию воспроизвел Эсхил, киклическую или лирическую? На него отвечает самый подробный из указанных ретроспективных намеков – размышление хора, которое в точном прозаическом переводе гласит так: «Я говорю о древнем преступлении рода; оно принесло быструю кару, но оно же сохранило силу до третьего поколения. Это было, когда Лаий – вопреки Аполлону, который трижды сказал ему в срединном пифийском прорицалище, чтобы он, умирая без потомства, спас свой город, – побежденный неразумной страстью своей милой, родил рок самому себе, отцеубийцу Эдипа. Мало того: этот сын дерзнул оплодотворить священную ниву матери, где он был зачат, – кровавые то были всходы. Видно, безумие свело потерявших рассудок новобрачных».

Итак, ясно одно: движущей силой трилогии было непослушание Лаия, а не его любовь к Хрисиппу и Пелопово проклятие. Эсхил был сыном своего века и афинской аристократии; как таковой, он не мог усмотреть особой вины в том, на что с таким негодованием обрушился здоровый инстинкт гомеровской этики в «Эдиподее». С этим должно считаться. Гнев Геры устранен; Аполлон стоит в центре событий.

Трижды предупредил он Лаия; когда трижды? Естественнее всего будет допустить: 1) при воцарении, 2) перед браком и 3) после брака, но до рождения младенца. И о чем предупредил он его? «Чтобы он, умирая без потомства, спас свой город». Под этой сильнейшей опасностью можно разуметь только поход Семи вождей против Фив, вызванный сыном Эдипа и внуком Лаия Полиником. Итак, этот поход и взаимоубийство сыновей Эдипа – конечное последствие непослушания Лаия.

Теперь обратим внимание на слова: «Оно принесло быструю кару, но оно же сохранило силу до третьего поколения». Это значит: за свое непослушание Лаий был наказан дважды; во-первых, (сравнительно) быстро, в лице себя самого, приняв смерть от сына; во-вторых, в третьем поколении, истреблением своего потомства. Рассмотрим обе эти кары.

Относительно первой важно то, что Эсхил смотрел на нее именно как на кару. Не во исполнение рока был Лаий убит своим сыном, а в наказание за свое неповиновение. Другими словами: ему вовсе не было предсказано, что он будет убит своим сыном, а только дан совет «умереть без потомства, чтобы спасти город».

Что касается второй, истребления рода, то ослушание Лаия было только ее первопричиной. Ее непосредственной причиной было не раз упоминаемое в сохранившейся трагедии проклятие Эдипом своих сыновей. Причиной этого проклятия была их сыновняя непочтительность к нему. О нем повествовала еще киклическая «Фиваида». Однажды сыновья Эдипа послали своему отцу вместо плеча жертвенного животного – бедро.

Он же, заметив бедро, его бросил из рук и воскликнул:

«Горе! Родителю дар сыновья в поношенье прислали!»

К Зевсу взмолился Эдип, к остальным он взмолился бессмертным,

Чтоб от взаимной руки они в царство Аида спустились.

Это значит: сыновья, отказав отцу в «царском» куске жертвенного животного, признали его отрешенным от царской власти. Символ чести отождествляется в героические времена с самой честью – это мы должны твердо помнить. И с этим вполне согласовано само проклятие Эдипа: «Вы отняли у меня царскую власть – пусть же она станет причиной вашей гибели».

Так, повторяю, повествовала киклическая «Фиваида»; что и Эсхил ей следовал, видно из стиха «Семи вождей», где говорится, что Эдип «произнес против сыновей гневные проклятия за их угощение». Не следует забывать, что «Эдип» Эсхила нам не сохранен: там, по-видимому, об этом проклятии говорилось подробнее.

Теперь недостает еще только одного звена. Чем была вызвана – конечно, в мистическом смысле – враждебность сыновей Эдипа к отцу? Ответ может быть только один: тем, что он сам был убийцей своего отца Лаия. Теперь только цепь грехов завершена. И в этой «цепи грехов» и заключен смысл Эсхиловой концепции. «Точно море бедствий вздымает свои валы: один низвергается, но этим поднимает другой, затем третий, тянущийся вокруг кормы государства». За неповиновение Аполлону Лаий был наказан тем, что принял смерть от руки сына; за убийство – хотя и невольное – отца Эдип был наказан тем, что был лишен власти своими сыновьями; за присвоение власти отца Этеокл и Полиник были наказаны тем, что из-за нее сразились между собой и пали один от руки другого.

Это уже не Мира, а Аластор. Учение об Аласторе свойственно именно трагедии Эсхила: он верил в детородную, так сказать, силу греха. Грех прародителя призывает Аластора в дом; а раз войдя туда, этот страшный дух успокаивается не раньше, чем истребит род до последних его отпрысков. Это учение проповедовал Эсхил в своей последней трилогии, в «Орестее»; его же мы имеем и в отчасти только сохранившейся «Фиваиде».

Как в частностях развивалось действие в потерянных частях трилогии – об этом нам известно очень мало. В «Лаии» встречалось о новорожденном младенце выражение «вложить в горшок»; а так как в «Лягушках» Аристофана сам Эсхил, рассказывая вкратце судьбу Эдипа, говорит, что он «был брошен в черепке во время бури», то вероятно, что Эсхил следовал «Эдиподее», согласно которой младенец Эдип был брошен в море и занесен бурей к побережью Сикиона. Дальше мы знаем – благодаря случайно сохранившемуся отрывку, – что роковое столкновение между отцом и сыном произошло у потнийского (а не у дельфийского) распутья; отсюда следует, что по Эсхилу Эдип не отправлялся в