Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Заметим между скобок, что весь мотив чумы был нововведением Софокла; читатель увидит, как мастерски поэт воспользовался всеми его последствиями для душевной драмы героя.

Еще до возвращения Креонта трогательная «гикесия» граждан посещает Эдипа – с этой красивой живой картины и начинается действие трагедии. Ее драматургическая цель – представить нам воочию размеры постигшего Фивы бедствия и в то же время убедить нас в безграничном доверии народа к его любвеобильному, великодушному царю. Этой сценой заранее устраняется всякая возможность допустить какую-либо «вину» со стороны героя: он чист и безупречен, как золото.

И вот, наконец, является Креонт. Весть из Дельфов он принес – хорошую, как он объявляет, но все же не совсем такую, какой ждал Эдип. Ни старых, ни новых священнодействий бог не требует, царская казна может остаться нетронутой; он велит:

Заразу града, вскормленную соком

Земли фиванской, истребить, не дав

Ей разрастись неисцелимой язвой,

Изгнанием иль кровью кровь смывая, —

Ту кровь, что град обуревает ваш.

Приказ довольно туманен, но ведь Креонт, конечно, совещался с кем-нибудь из дельфийской коллегии «эксегетов», обязанностью которых было толковать ответы Пифии. Он поясняет, что бог велит отомстить за кровь Лаия, предшественника Эдипа, павшего на пути в Дельфы незадолго до его воцарения. Тогда Сфинкс заставил забыть об этом священном долге; но теперь вопли неотомщенной души достигли, наконец, до поверхности земли и отравили ее. Из расспросов выясняется далее, что один свидетель его смерти уцелел, но свидетель жалкий, о котором Креонт не может говорить без презрения:

Разбойники, – так молвил он, – сразили

Паломника несметных силой рук.

Остановимся здесь на минуту: мастерство Софокла в психологической мотивировке сказывается в этой маленькой черте с особой силой. Ведь если бы при намеке Креонта на гибель Лаия Эдипу припомнилось его собственное приключение на дельфийском распутье – это было необязательно: мы ведь видели, что это было для тех времен самое заурядное приключение, о котором не грешно было через пятнадцать лет позабыть, – но если бы даже оно ему припомнилось: показание единственного свидетеля, что Лаия убили «разбойники силою несметных рук», тотчас должно было заставить его вновь погрузиться под порог сознания. Разбойники, – значит, не он, не Эдип. Но как же, можно спросить, получилась эта ложь? Очень естественно. Граждане разорвали бы на части малодушного раба, если бы он признался им, что они вчетвером не могли спасти царя от руки одинокого путника. Только тогда мог он рассчитывать на прощение, если убийство Лаия было делом рук целой шайки разбойников.

Поверил ли ему трезвый Креонт, мы не знаем; но увлекающийся Эдип ему не только поверил – его показание стало для него поводом к новому подозрению, которому предстояло дать свои плоды лишь в следующем действии. Древнегреческие разбойники, подобно итальянским bravi не очень отдаленной эпохи, чаще всего служили тому, кому было выгодно купить их кинжалы. Кому же было выгодно убить Лаия? Кто унаследовал его державу и владел бы ею поныне, если бы не неожиданный приход Эдипа? Царь испытующе смотрит на своего шурина… Подозрение длится не более минуты, Креонт сразу устраняет его. Все же оно запало в душу Эдипа и, как сказано только что, всплывет наружу в следующем действии.

Пока же он весь проникнут сознанием своего долга мести. Он милостиво отпускает гикесию, приказывает собрать народ для выслушания его царского манифеста, а сам тем временем с Креонтом удаляется во дворец. Этому своему ближайшему советнику он открывает свое сердце: как обнаружить столь древнее преступление? Совет Креонта один: полагаться и далее на божью милость. Пусть то, что оставил недоговоренным Аполлон, доскажет его пророк на земле – слепой старец Тиресий. За ним и посылает Эдип вестника – сначала одного, а затем, ввиду странной медлительности Тиресия, еще одного.

Таков был совет Креонта – прошу запомнить, того самого Креонта, который принес Эдипу волю Аполлона, явленную в Дельфах.

Пока все это происходит за сценой, на сцену собирается созванный Эдипом народ, т. е., согласно обычаю трагедии, его символические представители, пятнадцать фиванских вельмож. Пролог кончен. Начинается парод.

* * *

Мольбы, плач о чуме и опять мольбы; это – музыкальный отзвук обуявшего город бедствия, трехчленная симфония, призывающая все силы нашей симпатии на свою среднюю, жалобную часть. Знатоки Фукидида охотно сравнят ее с величавым в своей спокойной объективности описанием афинской чумы во второй книге его исторического произведения, и это сравнение убедит их, что именно эта знаменитая чума и вдохновила нашего поэта обогатить свое творение этим благодарным мотивом. И они вспомнят также о том, кто был главной жертвой этой исторической чумы, – избраннике Миры, великодушном отпрыске «проклятого» рода Алкмеонидов Перикле.

И вот он сам – нет, его героический первообраз Эдип является перед нами; является для того, чтобы прочесть народу свой царский манифест. В нем он силою тех богов, которым он столько раз поручал благосостояние своей общины, заклинает всех знающих спасти эту общину выдачей убийцы, и призывает эту самую силу на голову этого убийцы в том случае, если б то его заклятие оказалось тщетным:

     Убийца тот, кто б ни был он, повсюду

В земле, что скиптру моему подвластна,

От общества сограждан отлучен.

     Нет в ней ему ни крова, ни привета,

Ни общей с вами жертвы и молитвы,

Ни окропления священных уз.

     Вы гнать его повинны все, как скверну

Земли родимой, – так мне бог пифийский

В пророчестве недавнем возвестил.

Мира приподнимает покрывало со своего мраморного лика, и мы чувствуем на себе ее леденящий взор: заставив чистого юношу стать бессознательно отцеубийцей и кровосмесителем, она теперь заставляет его столь же бессознательно проклясть себя своими собственными устами.

Голос царя прозвучал и умолк; отклика ему нет. Но вот приходит, наконец, тот, в чьей душе сокровенные начертания Миры нашли свое самое чистое и четкое отражение, – пророк Тиресий. Он давно уже не жилец в мире людей: приобщенный небесной мудрости, открывающейся ему в воздушных кругах летающей птицы и в пламенных скрижалях горящей жертвы, он лишь изредка спускается к согражданам, чтобы возвестить им условия божьей благодати или приметы божьего гнева – в пределах, дозволенных Фебом. Он и стар и слеп; скоро его совсем не станет, его душа сойдет в подземную обитель, сохраняя и там ту высокую сознательность, которая его отличала при жизни, и Цирцея скажет про него