Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

она ненавидит оракулы всей той жгучей ненавистью, на какую только способна женщина, мстящая за гибель своего ребенка. Она делается женой Эдипа – слава богам, наконец, можно и ей «жить просто», не чувствуя над собой тяготения рока. О том, что и Эдипу дан зловещий оракул, она ничего не знает, так как он, раз решив не возвращаться в Коринф при жизни Полиба и Меропы, чувствует себя спокойным и не считает нужным рассказывать жене о том, что его беспокоило раньше; с другой стороны, и она, по весьма понятному соображению, решила предать забвению все случившееся при Лаии и не рассказывать своему молодому мужу мрачной истории своего несчастного первого материнства.

Но вот на безоблачном до сих пор небе появляется туча – жестокая ссора между Эдипом и Креонтом, едва не кончившаяся смертью последнего. «В чем дело? Кто виноват?» – спрашивает она мужа и слышит ответ:

Кудесника он подослал злодея.

Этого для нее достаточно. Она не хочет более ничего слышать; опять пророчества, уже раз уничтожившие ее счастье! «Не верь пророчествам!» – говорит она мужу и в доказательство – поверяет ему тайну, которую до тех пор ревниво охраняла.

Эдип в сущности в этом доказательстве не нуждался: он и сам не был склонен принимать на веру слова Тиресия. Уверенный, с одной стороны, что он сын Полиба, с другой – что Лаия убили разбойники, он в этих словах видит интригу, направленную к тому, чтобы вырвать власть из его рук и вернуть ее своему человеку Креонту; как царь пришлый, он не мог не иметь оснований к такому подозрению. Отсюда та неумолимая дилемма, о которой речь была выше: «либо Креонт – заговорщик, либо я – цареубийца». Поддержи его хор – спокойствие бы к нему вернулось. Но нет – хор требует отпущения Креонта. Эдип, помня о своей дилемме, с горечью отвечает ему:

Так знай же твердо: этой просьбой для меня

Ты смерти просишь иль изгнанья из страны.

А когда хор настаивает на своем желании, он в силу той же дилеммы, снисходя к его просьбам, говорит:

Свободен он! Пусть лучше я погибну

Иль из земли в бесчестье удалюсь.

Его уверенность расшатана тем, что ее не разделяет хор; его гложет смутное чувство: «Оправдывая Креонта, я наполовину признал цареубийцей себя».

В этом настроении он слышит признание Иокасты о данном Лаию оракуле… Будь его мысли свободны, данное Лаию пророчество «ты падешь от сына» напомнило бы ему то, которое было дано ему: «ты убьешь отца». Но нет: его мысли всё вращаются вокруг одной точки: «Неужели я – убийца Лаия?» О его убийстве он знал пока только одну подробность, и эта подробность его выгораживала: «Лаий убит шайкой разбойников». Но вот Иокаста совершенно нечаянно сообщает ему другую: убийство Лаия произошло

          У распутья,

Где две дороги с третьею сошлись.

По этой внешней и наглядной примете в его памяти восстает давно забытая картина: его собственная встреча с незнакомым старцем и его слугами у дельфийского распутья. Он с судорожной торопливостью расспрашивает жену о других приметах, которые ей были известны: какое распутье, когда, какого возраста и вида был Лаий? Сколько было у него спутников? Стоит обратить внимание на последний вопрос:

С немногими ль пошел он, иль с отрядом

Телохранителей, как вождь и царь?

Ему так хотелось бы, чтобы она ответила: «с отрядом»; это бы выгородило его. Но нет: Иокаста, сама того не подозревая, каждым новым ответом только увеличивает число обвиняющих его улик. Всё совпадает, всё; одно только показание его спасает: Лаия убила шайка, а он, Эдип, был один. Только… достоверно ли это показание? Уверенность Эдипа расшатана; необходимо допросить свидетеля.

Позволю себе тут маленькое отступление. Рационалистическая критика не пощадила этой черты: Эдип кончает тем, говорит она, с чего ему следовало начать; раз убийство Лаия имело только одного очевидца, то этот очевидец должен был быть допрошен первым делом. Несомненно, так поступил бы в наши дни всякий разумный следователь; но рационалистическая критика слишком робка. Она должна бы была оспаривать благоразумие первых же действий Эдипа. Грянула чума – он посылает в Дельфы! Он должен был бы пригласить врачей, построить бараки, позаботиться о тщательной изолировке и дезинфекции; так, несомненно, поступил бы в наши дни всякий разумный санитар. Но в том-то и дело, что наши дни – не те дни, не дни аполлоновской жизни. Тогда еще люди чувствовали непосредственно бога над собой. Чума – от гнева Аполлона; постараемся же снискать его милость. О загадочном преступлении знает тот же Аполлон; спроси же его или его вещателя: что в сравнении с ними какой-нибудь жалкий раб-очевидец! Эдип обращается к нему только теперь, так как только теперь его вера в Аполлона и его пророка расшатана.

Но отношение Иокасты к этому рабу-очевидцу особого рода. Она ведь знает то, чего не знает Эдип: что этот раб, спутник ее мужа в его последней поездке, еще много раньше приобрел его доверие тем, что отнес на Киферон его и ее младенца. Ненавидимый ею, он после смерти Лаия не сразу решился вернуться. Вернувшись наконец, он увидел царем Эдипа и узнал в нем, конечно, убийцу Лаия. Он упросил свою госпожу отослать его подальше, на окраинные пастбища. И она охотно исполнила его просьбу; еще охотнее она предала бы его смерти, если бы не видела в нем раба, подневольного исполнителя господской воли.

Так-то центр тяжести вторично перемещается. Вопрос о мнимом заговоре Тиресия и Креонта оставлен, и притом окончательно; его затмил другой вопрос: Эдип ли убийца Лаия, или кто-нибудь другой? Если Эдип, то он, значит, проклиная убийцу Лаия, сам себя проклял; это – так ужасно, что для других ужасов пока еще места нет. Вопрос поставлен пока только о цареубийстве, не об отцеубийстве и кровосмешении. Уверенность Эдипа, что он сын Полиба и Меропы, пока еще ничем не поколеблена.

Хорическая песнь переносит нас из героической эпохи в современную Софоклу; в ней благочестивый поэт еще раз засвидетельствовал свою верность до гроба тому богу, который был вдохновителем его жизни, – Аполлону. Гневное слово Иокасты против дельфийских вещаний дало поэту лишь повод; сколько пришлось ему выслушать таких слов в первые годы пелопоннесской войны, во время великого мора, когда люди, по словам Фукидида, «ввиду тщетности своих молитв, обращений к оракулу и