Тайны национальной политики ЦК РКП.Стенографический отчет секретного совещания ЦК РКП, 1923 г. - Булат Файзрахманович Султанбеков

части нашей партии заключаются в том, чтобы бороться со своим великорусским шовинизмом. Что касается окраинного и другого шовинизма, то эта задача должна лечь на наши плечи. Мы не хотим ни в какой мере спекулировать на великорусском шовинизме, чтобы поддержать окраинный шовинизм, — вот основная мысль.

Теперь в отношении развития мелкобуржуазной стихии. Что касается крестьянства, я говорил о влиянии крестьянских настроений на наши волисполкомы в части, когда говорил о бандитской стихии. Это было в другом месте. Но тот, кто не видит того обстоятельства, что сейчас, в связи с постановлением XII партийного съезда, наша мелкобуржуазная интеллигентская стихия поднимает голову и давит на нашу партию, кто не видит, что нам, коммунистам-националам, нужно себя обезопасить борьбою против шовинизма, тот просто проявляет коммунистическую близорукость. Более подробно, когда будет обсуждаться вопрос по существу, мы с тов. Троцким поговорим.

Председатель. Слово по личному вопросу принадлежит тов. Рыскулову.

Рыскулов. В своей речи тов. Сталин упомянул, что я, высказываясь относительно Султан-Галиева, решительно от него не отмежевался, что у меня искренности не было, и упомянул, что у меня идеологическая общность с Султан-Галиевым имеется. С другой стороны, тов. Куйбышев в своем заключительном слове указал, что одним из переписывающихся с Султан-Галиевым был тов. Рыскулов. Таким образом, устанавливается, что я, с одной стороны, имел идеологическую общность с Султан-Галиевым, а с другой стороны, я переписывался с ним. Я в своем слове указывал, что с Султан-Галиевым не переписывался, ничего общего с ним не имел и не знаю, кто такой Султан-Галиев, я не знал его прежде и он меня не знал. В его письме говорится, что он делает первую попытку со мной сблизиться и рекомендует посылать письма со специальным курьером. Вопросы, возбуждаемые им, это — относительно национального вопроса и относительно партсъезда, а о какой-либо организации разговора не было. Поэтому это было просто странное письмо, на которое я никакого ответа не дал. Второе письмо — относительно ряда студентов коммуниверситета, отправляющихся в Туркестан и, в связи с этим, относительно прений в ЦК по национальному вопросу. Я сказал, что представлю письмо и то, что там говорилось.

Голос. Поздно.

Рыскулов. Это не поздно, потому что письма получены мною недавно и дело Султан-Галиева выяснилось после партийного съезда. Я не знал, во-первых, что может возникнуть такое дело о Султан-Галиеве, и, во-вторых, я имел о Султан-Галиеве такое же представление, какое было у самого ЦК. Он был на ответственных постах, в 1920 году мы его считали человеком, которому больше всех доверяли. Поэтому, едучи на партийный съезд и не имея никаких порочащих сведений о коммунисте, о члене Коллегии Наркомнаца, я не догадался захватить письмо, а теперь я его захватил. Что Султан-Галиев в этих письмах подразумевает какую-то тайную организацию — об этом трудно было догадаться. Я просто думал, что человек пошел в оппозицию, что у него имеется личная обида и поэтому он хочет навербовать людей, в их числе меня тоже. Это один вопрос.

Второй вопрос — относительно идеологической общности с Султан-Галиевым. Я заявляю и перед ЦК партии и перед данным собранием, что ту оппозицию, в которую ударился Султан-Галиев и, правда, перешел границы, эту оппозицию я занимал до 1920 года, а не в этом году, и был самым отчаянным оппонентом, — ЦК хорошо знал об этом. Я выступал в ЦК чуть ли не с ругательствами и по вопросу военному, и по вопросу партийному, и по всем вопросам той политики, которая тогда проводилась. В заключение, моя работа в Туркестане закончилась уходом. На съезде народов Востока я эту оппозицию выявил. Всего этого я не отрицаю, но за это и пробыл два года в Наркомнаце в Москве в порядке почетной высылки и подвергался небывалым издевательствам со стороны ряда туркестанских товарищей. Эти издевательства шли не только по линии политической, но эти издевательства над коммунистом (ибо я был членом партии), производились над семьей в виде выселения, гонений и т. д. Несмотря на эти тяжелые переживания, я, однако, остался в Москве и не перешел на сторону противников. И бурный момент, момент оппозиции, все то, что может быть теперь чувствуют многие, я пережил уже давно. Я стою сейчас совершенно на другой точке зрения. Я сделал анализ своих прежних поступков и ряд своих поступков я считаю ошибочными, например, по вопросу о конституции, — но на три четверти они оказались правильными. Требования мои в архивах ЦК имеются и если их прочесть, то окажется, что три четверти их осуществлено. Поскольку дело обстоит так, я заявляю, что решение XII съезда партии правильно и за это решение я стою. Я никогда не кривил душой. Я всегда говорил в лицо ЦК прямо то, о чем я думаю, и в данном случае по вопросу о басмачестве я заявляю себя определенным противником. Если найдется кто-либо из отчаянных противников басмаческого движения, то в моем лице найдете горячего сторонника. Я представляю из себя такое лицо, которое ненавидит басмачество и всей энергией будет содействовать скорейшей его ликвидации. С другой стороны, я чувствую, что обстановка меняется в неправильную сторону, т.к. тов. Куйбышев отметил, что вместо того, чтобы заниматься проведением решений XII съезда, на месте эта работа объективно может превратиться во внутрипартийную склоку: работники разобьются на так называемых правых и левых и эта склока, как всякая склока, отстранит деловую сторону. И я боюсь, что на местах это опять приведет к тому, что мы решения XII съезда не проведем в жизнь.

Я заявляю, что у меня был собственный взгляд. Я никогда не мог починиться взглядам Султан-Галиева. Для этого я слишком самостоятелен, я не скрываю своих взглядов. И заявление тов. Сталина было неправильно. Сталин ошибается.

Сталин. Дай Бог.

Рыскулов. С той обстановкой, в которую попал Султан-Галиев, я ничего общего не имею. Если действительно имеется какое-либо сомнение, то, я думаю, атмосферу нужно разрядить. Один раз я уже заявлял тов. Сталину, что просто я хочу учиться, что это мне нужно для успокоения нервов, в конце концов нет совершенно сил подвергаться опять издевательствам. Я вторично заявляю и прошу меня освободить, дать возможность учиться, если есть сомнения. Если их нет, если вы считаете, что исторически я не могу перейти на сторону противников, то необходимо полное доверие. Заявление тов. Сталина я считаю заявлением ЦК; если это так — то нужно оставит меня в стороне от работы и освободить от нее.

Председатель. Я должен заявить, что не мог прервать тов. Рыскулова, потому что не знал,