Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Лекарства гибнут… ценности… инструменты…

Из-за дома появилась Бобалиха. Как уж она там оказалась? Выход-то с этой стороны! В волосах у Бобалихи бумажки, трубочками скрученные, запутались. Она сухими пальцами сжимала седые виски, что-то бормотала и все оглядывалась на дом. Вернулась было обратно, но ее обдало каленым едким дымом, и она отпрянула, прикрыв глаза рукой.

Собаки семенят следом за хозяйкой. Люди клянут собак на чем свет стоит — под ногами путаются, — а заодно и Бобалиху. Собаки скулят. Бобалиха все бормочет и все мечется к дому и обратно. Из окон второго этажа еще летели узлы, посуда, стулья, одежда. Люди что-то подбирали, оттаскивали в сторону, что-то топтали. Мне показалось, что в одном из окон на втором этаже мелькнула Лизка, швырнула вниз, в толпу, узел и скрылась. Я начала пристальней, как только могла, всматриваться в окна, но тут снова появился Серафим. Он катил за горлышки две бутыли, вставленные в высокие плетеные корзины. Одного стекла в его очках уже не было, другое располовинила трещина. Лицо багровое, волосы опалены, один рукав обгорел и обнажил вздувшуюся пунцово-красную руку.

Сколько раз Серафим еще исчезал и появлялся — мы уж и не знали. Только замирали, когда он скрывался в горящем доме, и облегченно вздыхали, увидев аптекаря живым. А он шатался, как пьяный или больной, кусал губы, тряс головой, поправлял разбитые очки и все таскал, таскал… Какие-то мужики подхватили Серафимом вытащенные коробки, понесли к линии. За ними другие, третьи. Вдруг двое молодых, незнакомых оттащили недалеко коробки, поставили на землю и принялись в них рыться.

— Ой! Они воруют! Серафим спасает, а они…

Ленька в этот момент оказался рядом. Услышал, что я кричу, подскочил к мужикам, растолкал их, крикнул Галку с Танькой, приставил к коробкам, как часовых, и приказал глаз не спускать. Семку с ними сторожем определил. Семка будто понимал, что к чему, скалил зубы, если кто проходил поблизости.

А я снова всматривалась в окна горящего дома, все надеялась увидеть Лизку.

Стропила рухнули, провалились, и пламя сразу охватило весь дом. Поднялся треск, ухали бревна. Минами разлетались по сторонам горящие головешки. То там, то тут раздавались заполошные, испуганные крики, когда головешка попадала в кого-нибудь. Все подъезжали и подъезжали лошади с пожарными бочками. Но что эти бочки для такого-то пожара? Такой домина пластает, а тут бочки… Люди шумели на пожарников: «Машину пригнать не могли?..»

Пожарникам в такой момент оправдываться некогда и объяснять что к чему тоже некогда.

Со стороны станции послышался шум поезда.

— Паровоз! Паровоз! Паровоз! — кричали отовсюду.

Мы тоже кричали, что пришел паровоз! Что приехал дядя Егор! Что воду привезли! Прыгали и кричали.

Паровоз, застилая уже светлеющее небо дымом, пустил пар, еще попыхтел и остановился. С тендера и откуда-то с боков шариками прыгали пожарники в железных касках и, быстро-быстро раскатывая брезентовую кишку, тянули ее к аптекарскому дому.

Дядя Егор спрыгнул с подножки, не удержался на здоровой ноге и кубарем скатился под откос. Но тут же проворно вскочил, утер рукавом потное лицо и, придерживая привязанную деревянную ногу, поспешил вслед за пожарниками.

Сильнейшая струя вырвалась из брандспойта и стала сбивать языки пламени. Они сопротивлялись, угасали неохотно. Обугленные бревна потрескивали, шипели, некоторые, собравшись с силами, снова чадили и разгорались. И все-таки сила их убывала на глазах. Языков делалось все меньше и меньше, и теперь уже шум бьющей воды давил и глушил треск и шорох горения.

В паровозе воды много, не то что в бочке, и пожарники ее не жалели. Они с ожесточением пригибали огненные всполохи сильной струей и топили их в быстро скапливающихся и так же быстро высыхающих лужах и ручейках.

Страшный шум, в котором смешалось все: и треск горящего дерева, и крики людей, и жужжание воды, — неожиданно разорвал отчаянный вопль Манефы Павловны.

«С Серафимом что-то случилось! Серафим!..» — Похолодело у меня внутри, и я ринулась на крик.

На дверной створке лежал Серафим. Глаза затянуло опаленными веками, волосы где обвисали мокрыми прядками, а где топорщились коротеньким рыжим мхом. Из-под халата виднелись сизые ожоги. Очки с пустыми колечками оправы покачивались, зацепившись за отвороты халата. Кожа на непривычно лежавших руках, покрытых багровыми пятнами, наливалась пузырями. Я смотрела на Серафима, зажимала ладошкой рот, чтобы не закричать от отчаяния, и ждала, когда же наконец Серафим откроет глаза. Ребята тоже не шевелились. Мы не могли поверить, что Серафим умер.

Манефа Павловна припала подле мужа на колени, тихо плакала и, то и дело протирая свои очки, осторожно снимала с него истлевшие лоскутья одежды, высвобождая обожженные места.

А я вдруг увидела на тонкой шее Серафима остро выпирающий кадык, увидела, как он трудно и редко перекатывается от подбородка к ямочке на груди и от ямочки на груди к подбородку.

— Живой! Миленький Серафим! — облегченно, со всхлипом выдохнула я. И Серафим, наверное, услышал меня и хотел уж что-то сказать, но губы его скривились от боли, и синяя, почти черная, кожа на левой щеке страшно зашевелилась.

— Да что же это вы, Серафим Денисович? В самое пекло… — раздался спокойный голос.

— Э-э… Я вас…

— О себе вот не подумали…

Жена Серафима прикрыла рот платком и еще ниже уронила голову. Очки свалились.

— Осторожность никогда… — Иосиф Григорьевич наклонился над Серафимом, нащупал пульс, помолчал, послушал, потом посмотрел на Манефу Павловну, подал ей очки и показал в сторону тарантаса. — Давайте его тихонько в больницу…

Ефим Блинов, Костя-околыш и еще мужики подхватили дверную створку и, придерживая Серафима с боков, понесли к подводе. Как уж там они его устроили, как усадили — нам увидеть не удалось, потому что лошадь сразу же окружили люди и подступиться было невозможно. Серафима увезли. Пожар затихал. Пламя сбилось в кучу, дыбилось на середине, а раскиданные головешки и раскатанные бревна еще тлели. Мы побежали к линии. Неподалеку от Галки с Танькой сидела на желтом кожаном чемодане Бобалиха. Вокруг нее, даже на коленях, ютились собаки, тихонько повизгивали от страха и все жались к хозяйке.

Возле линии — целый табор. Кучами свалены вещи. На узлах сидели притихшие люди. Появились Генка с Ленькой, перемазанные, запыхавшиеся. Они сначала вытаскивали имущество из дома Стрижовых, а потом помогали другим. Парнишки постояли немного, оглядели этот табор и направились к пожарищу вместе с мужиками раскатывать бревна.

Фаина Блинова, как заведенная, все носила и носила воду в бадьях. Теперь ее уже никто не толкал и она выплескивала