Роман с конца - Марина Сом

— Ладно... Только обещай, что всё расскажешь потом. И в подробностях!

— Обещаю, — я вру и не краснею.

* * *

Последние несколько часов мой организм держался на чистом кортизоле. Каждый шаг от больницы до парковки даётся с титаническим трудом. Я готова рухнуть здесь и сейчас — лужайки с травой, лавочки, которые я прохожу, так и манят меня, словно шепчут: «Полиночка, может быть, мы и жёсткие, может быть, на нас лежал бомж, может быть, на нас писала собака, но здесь ты можешь принять горизонтальное положение. Иди сюда. Мы знаем, что тебе нужно».

Когда я вышла из палаты, вместо Марка меня ждало сообщение в телефоне о том, что он будет ждать в машине. И сейчас я зомбически оглядываю парковку.

Из второго ряда на меня мигают фары. За рулём сидит он — мой личный плюшевый медведь. В груди надувается большой шар, давит на рёбра и вызывает сладкое, тянущее чувство.

Вид у Марка побитый: серое лицо, отросшая борода, огромные круги под глазами. Я пристёгиваюсь, откидываюсь на сиденье, и моя усталость берёт вверх — практически моментально я погружаюсь в сон, уверенная, что мы вернёмся в отель, где меня будет ждать горячий душ и мягкая постель.

Я открываю глаза только тогда, когда машина останавливается, и Марк глушит двигатель.

Открыв глаза, я понимаю, что что-то не так.

— Это другой отель?

Марк продолжает смотреть вперёд, держа руки на руле. Его челюсть крепко сжата, и я замечаю, как пульсирует жилка на скуле. По телу пробегает неприятный холодок, и шар в груди начинает медленно сдуваться. Я ещё раз оглядываю пространство, наконец замечая автобусы, людей с чемоданами и здание автовокзала.

Не паникуй. Наверняка этому есть логичное объяснение.

— Почему мы на автовокзале?

Воздух из груди выходит всё быстрее, оставляя неприятную пустоту.

— Будет безопаснее, если ты поедешь на автобусе, — произносит он и протягивает мне тонкий чек.

Я пялюсь на него, медленно осознавая, что это билет на автобус. Значит, пока я была в больнице, он уже съездил сюда и купил его.

— А машина? Ты её оставишь здесь?

Марк продолжает смотреть вперёд, и мне начинает казаться, что он меня не слышит. Но вот он убирает руки с руля и, впервые с момента, как я села в машину, смотрит мне в глаза. Шар в груди лопают иголкой — с резким хлопком выходит воздух, и помимо пустоты внутри меня остаётся скукоженное нечто, отравляющее всё вокруг.

— Ты не поедешь. Я поеду одна, — словно сторонний рассказчик, комментирую ситуацию.

Марк кивает и отводит глаза.

Левое полушарие берёт бразды управления: фиксирует время на билете, сверяет его с телефоном. У меня есть двадцать минут. Немного. Пора идти. Я не помню, как вышла из машины, купила воду, нашла нужную платформу. Реальность предстаёт передо мной в заблюренном виде, и мне приходится протереть глаза, чтобы сверить номер автобуса с информацией на билете.

Почувствовав руку на своём плече, медленно оборачиваюсь. Марк стоит рядом, так близко, что я задираю голову, чтобы рассмотреть его лицо.

Большими пальцами рук он проводит по моим влажным щекам, и я спрашиваю:

— Что случилось?

— Почему ты не сказала?

— Не сказала что?

— Про сестру. Про её травму. Я не знал, что она... — он качает головой. В его словах злость, обвинение, отвращение. — Почему ты тогда не сказала, что не можешь оставить сестру одну по ночам?

— Какое это имеет значение? Особенно сейчас...

Мне хочется добавить — особенно после ночи, которую мы провели вместе. Она изменила всё. Правда? Не могу ведь я так сильно ошибаться?

— Какое это имеет значение? — он повышает голос, и я резко вздрагиваю.

Его лицо перекашивает:

— Я заставил тебя заниматься со мной сексом, когда у тебя на руках сестра — инвалид, которую ты не можешь оставить одну, и ты спрашиваешь, какое это имеет значение?!

Он кричит. Вокруг нас люди, и, наверное, я должна гореть со стыда, но у меня нет на это сил. Ни физических, ни эмоциональных. Он проводит рукой по волосам.

— Меня тошнит от самого себя.

— Марк, ты меня ни к чему не принуждал. Я сама... я сама согласилась. У меня был выбор. Всё хорошо, перестань. Тем более после вчерашнего...

Я поджимаю губы, пытаясь увидеть в его лице подтверждение, что вчерашняя ночь для него хоть что-то значила. Но его лицо вновь приобретает вид маски, на которой отпечатываются негодование и чувство вины.

— Почему ты не рассказала, Полина? — с отчаянием в голосе спрашивает он.

— Не знаю, — я мотаю головой, пытаясь найти слова. — Наверное, я устала от жалости. Устала от сочувствующих взглядов. Работа была моим убежищем. Я не хотела быть для тебя благотворительностью.

— Поэтому ты решила стать для меня шлюхой.

Марк вздрагивает и бледнеет от сказанных слов. Я вижу, что он пожалел о них, как только они оказались в воздухе.

Но он их произнёс. А я их услышала.

Удивительно, но я не чувствую боли, как тогда — на крыльце своего дома.

Сдутый шар в груди начинает гнить, поражая всё вокруг.

— Чёрт, Полина, прости. Я не это имел в виду...

— А что ты имел в виду?

Он трёт глаза основанием ладоней.

— Я не могу... Я заставил тебя. Чёрт, прости.

Я разочарованно смеюсь.

— Не можешь, да? — меня взрывает. — Я не спала всю ночь, я чувствую себя отвратительно, и ты просто привозишь меня на вокзал, даже не спросив, чего хочу я?

Он протягивает ко мне руку, я отмахиваюсь:

— Ты, ты, ты, — отхожу на шаг, не давая к себе прикоснуться. — Знаешь что? Ты прав. Тебе должно быть стыдно. Я не знаю, что это было, но это... — я провожу пальцами между нами, — это кончено. Ты можешь меня уволить, мне всё равно. Иди к чёрту!

На этих словах я разворачиваюсь и почти бегом залетаю в автобус. Слёзы застилают глаза, а процесс гниения внутри настолько сильный, что я удивляюсь, как ещё жива.

Глава 37. Марк

— Ты, конечно, серьёзно облажался, — бормочет Марго.

— Это ты ещё не знаешь всей истории, — добавляет Кирилл, обнимая мою сестру.

Она переводит взгляд с меня на Кирилла и обратно:

— Я не могу представить, что может сделать ситуацию ещё хуже.

В ответ Кирилл начинает нагло и громко ржать. У этого психотерапевта надо лицензию отобрать к чертям собачьим. Хоть конфиденциальность не нарушил — и на том спасибо.

Марго знает о существовании Полины и даже в