Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

Моя маленькая беда.

Моя красивая, невозможная катастрофа, от которой не хочется спасаться.

Подхожу к ней медленно. Вера не отступает, только дышит чаще и смотрит на меня снизу вверх так открыто, что от этого её взгляда по телу проходит ещё одна тяжёлая, горячая волна. Она ведь даже не понимает до конца, что делает со мной этой своей растерянностью, этой тихой смелостью, тем, что не прячется и не играет. В этом нет ни кокетства, ни заранее выученного умения кружить мужчине голову.

Именно поэтому меня так торкает.

Касаюсь её щеки тыльной стороной пальцев. Просто проверяю, не исчезнет ли. Не окажется ли это ещё одной красивой галлюцинацией, которых у меня было уже предостаточно. Но Вера живая, горячая и совершенно точно настоящая. Прикрывает глаза на одно короткое мгновение и чуть заметно льнёт к моей ладони. Я же превращаюсь в один глухой, голодный импульс: моя.

— Ты можешь остановить меня сейчас, — почти ненавижу себя за эти слова. За их правильность и необходимость. За то, что вообще вынужден их произносить, когда хочу совсем другого.

В благородного рыцаря поиграть решил, да? Дебил…

Всё моё нутро яростно протестует против самой возможности услышать от неё «нет». Потому что, если она действительно отступит, мне придётся каким-то чудом пережить эту ночь и не сойти с ума от собственного желания.

Но к моему облегчению Вера качает головой отрицательно. И этого достаточно, чтобы остатки выдержки пошли трещинами.

Не даю себе ни секунды на раздумья. Обхватываю её лицо ладонями и целую. Уже не медленно, не осторожно, без необходимости держать себя в руках.

К чёрту руки.

К чёрту выдержку.

К чёрту вообще всё.

Сегодня весь мир может катиться нахрен, потому что сейчас для меня существует только Вера.

Она с готовностью отвечает на поцелуй. Так жадно, так честно, будто сама давно стояла на этом краю и только ждала, когда я перестану притворяться спокойным. Её пальцы вцепляются в мои плечи, скользят выше, к шее, и от этой её несмелой, но такой откровенной жадности меня ведёт.

С ней вообще всё ощущается иначе.

Мир будто выкручивает бегунки эмоций на полную. Картинка становится ярче, звуки громче, чувства острее.

Скольжу губами по её щеке, спускаюсь к шее, и Вера тихо выдыхает моё имя. Приходится сильнее стиснуть зубы, чтобы не взорваться как чёртова граната без чеки.

— Ты меня добьёшь, Вера…

Она нервно, почти беззвучно смеётся.

— Ты сам виноват.

Вот именно.

Виновен, ваша честь, и готов понести наказание.

Подхватываю её под бёдра, прижимаю.

Вера доверчиво обвивает меня руками за шею. В груди становится тесно от слишком острого, почти мальчишеского счастья.

Она со мной.

Не во сне. Не в воображении. Не как что-то запретное, чем можно лишь любоваться издалека.

Она здесь. В моих руках.

Несу её к кровати. Мне уже слишком хорошо, чтобы мыслить трезво.

Укладываю её на постель. Двигаюсь медленно и осторожно. Сам удивляюсь собственной выдержке, но иначе не могу. Вера не просто женщина, от которой едут мозги. Она слишком нежная для грубости. Слишком ценная для спешки.

Всё, Градский, ты влип. По-настоящему и без права отыграть назад.

Резко переворачиваю её на живот, дергаю вниз собачку молнии и помогаю освободиться от платья. Целую её всю от острого плечика до манящего изгиба поясницы с двумя выразительными ямочками. Сжимаю, сминаю, прикусываю и снова целую, выбивая из Веры звуки настолько восхитительные, что меня самого выносит в астрал.

Меня прёт от того, как она раскрывается, доверяет и дрожит не от страха, а от томительного ожидания. С наслаждением ощущаю, как Вера вздрагивает от каждого моего прикосновения, как льнёт ко мне ещё ближе, будто ей тоже мало. Будто она сама вот-вот не выдержит и набросится на меня, как голодная львица.

Кровь толчком в пах подсказывает, что я не против такого сценария.

— Какая же ты... — рычу с выдохом.

Красивая.

Нежная.

Невыносимая.

Опасная.

Но ни одно из этих слов не объясняет, что именно я чувствую, когда держу её в руках. Мне мало просто целовать. Мало касаться. Мало даже этой близости, от которой гудит в висках.

Хочется больше.

Всё.

Сразу.

И приходится буквально усилием воли замедляться, чтобы не напугать её.

От этого во мне рождается что-то почти первобытное.

Тёмное. Мужское. Голодное.

Мне с ней всего мало. Размазывает от возбуждения.

— Смотри на меня, — разворачиваю её лицом к себе.

Она поднимает глаза. В её взгляде нет ничего, кроме доверия, желания и той самой хрупкой решимости, с которой женщина делает шаг к мужчине не телом даже, а сердцем. Чистый, невыносимый для меня отклик.

Такое не забывается.

Такое или бережёшь потом всю жизнь, или жалеешь, что вообще прикоснулся.

И я не собираюсь жалеть.

Пусть к чёрту идёт всё правильное.

Отпускаю к хренам собачьим остатки контроля. Впиваюсь в мягкие губы, тараню языком, проваливаясь глубже. Сминаю грудь, и Вера выгибается мне навстречу кошкой. Мурчит и стонет. Капитулирует и сдаётся.

Мне не просто нужна эта женщина.

Я уже по уши в ней.

Рывком дёргаю с себя рубашку, пуговицы отлетают куда-то в сторону. Хочу чувствовать её кожу всей своей кожей, без преград, без ткани, без воздуха между нами. Наклоняюсь, накрываю её собой, придавливаю к матрасу весом тела. Вера ахает тихо, но тут же обхватывает меня ногами за талию инстинктивно, жадно, будто боится, что я сейчас исчезну.

Не исчезну, маленькая моя. Даже если весь мир сейчас соберётся рухнуть, я не исчезну.

Целую её шею, ключицы, спускаюсь ниже. Вера выгибается дугой, пальцы её путаются в моих волосах, тянут. Имя моё срывается с её губ коротким, надломленным стоном:

— Анд…рей…

Темнеет в глазах.

Пульсация в паху расходится по всему телу. Сжимаю зубы до скрипа.

Нет. Не так. Не быстро.

Хочу чувствовать каждый её миллиметр.

Вхожу одним толчком до конца, до упора. Вера вскрикивает, ногти впиваются мне в спину. Тесно. Горячо. Мокро. Идеально. На секунду замираю, пытаясь не кончить прямо сейчас от того, как она обхватывает меня внутри.

Это почти невозможно.

Ускоряюсь. Двигаюсь жёстче. Вера с готовностью встречает каждый толчок, поднимается навстречу.

Целую её, кусая опухшие губы. Хватаю за запястья, прижимаю над головой к подушке. Она не сопротивляется — наоборот, выгибается ещё сильнее, отдаётся полностью.

— Ты теперь моя, — рычу ей в губы между толчками. — Слышишь? Моя.

Ещё несколько мощных