Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Юрий Ермолаич, невысокого роста, очень полный, даже рыхлый блондин, с выпуклой такой спиной. Он тоже мне не сильно понравился: у всякого человека в первую очередь грудь должна быть выпуклая, а у него спина. Но Манюня, наверно, заметив мой взгляд, намекнула шепотом, что он – большой человек, что он какой-то почти что главный руководитель в каком-то управлении. И что имей в виду, шептала мне Манюня в ухо, что куда хочешь тебя устроит.

А у меня и заботы не было особо хорошо устраиваться. В тот момент я мечтал только об одном: поработать где-нибудь хоть с годик, наколотить деньжаток и уехать с семейством на Дальний Восток. Вот только это я держал в голове.

– Ой, мне, наверно, ничего этого нельзя. У меня – сердце и печень, – говорил Журченко, разглядывая закуски. – Словом, это как в том анекдоте, – смеялся он. – Купил один гражданин по случаю живого тигра, а клетки для этого дела в магазине не было. Ну, как быть?.. Ой, да это, кажется, у вас осетрина? – вдруг закричал Журченко. И сию минуту присел к столу.

– Вот и ошиблись, – засмеялась Таня.

– Я сам, на что уж называюсь шеф-повар, тоже ошибся, – засмеялся и Иван Игнатьич. – Я тоже принял треску за осетрину. Молодец ты, Татьяна, – поглядел он на нее и на меня. – Мировая тебе супруга попалась, Николай. Цени это. И помни…

– Я ценю, – сказал я. Но про себя подумал: «А ваше-то какое дело – вмешиваться в мою семейную жизнь и даже вроде того что объяснять, чего мне надо ценить. Будто я все еще маленький и сам не разберусь».

Но все наши гости, как сговорились заранее, каждый по-своему выхваляли Танюшку, будто старались внушить мне в тот вечер, какая у меня хорошая жена. Или мне так казалось, что они стараются. И от этого мне было не очень приятно.

Потом шеф-повар Иван Игнатьич потрогал Журченко за плечо и спросил:

– Ну, а как дальше-то было с тем тигром?

– С каким это тигром? – удивился Журченко, занятый треской, которую принял за осетрину.

– Ну вы же сейчас рассказывали.

– Ах, с этим? Из анекдота? Сию минуту доскажу, – пообещал с набитым ртом Журченко.

Но так и не досказал. Привели из детского сада Эльвиру.

И Эльвире Танюшка, ведь подумайте, заранее все сообразила, большого ватного зайца преподнесла, говоря:

– Это тебе от твоего папы. Вот он сидит. Поскорее подойди, поцелуй его.

Эльвира, конечно, поцеловала меня и охотно пошла ко мне на колени.

А потом вдруг спрыгнула с колен – увидела у кровати мои сапоги и гимнастерку – и закричала:

– А дядя Шурик где? Это же его сапожки. И ремень. Разве он приехал опять?

Танюшка и мать моя, как в испуге, притихли. У матери, я заметил, будто разом почернело лицо.

– Какой дядя Шурик, Вирочка? – спросил я.

– Какой, какой, – передразнила она. – Будто не знаешь. Какой у нас всегда ночует, когда приезжает…

– Не болтай, девочка, – остановила Эльвиру моя мать. Но Эльвира продолжала еще что-то рассказывать, когда все притихли, когда наступила, как говорится, мертвая тишина. И слышно было только, как Журченко колет яичную скорлупу.

Иван Игнатьич, шеф-повар, может быть, для того чтобы разрядить эту мертвую тишину, спросил, глядя на меня:

– А правда ли, я слыхал недавно по радио, что тигры только лишь и сохранились разве что у нас на Дальнем Востоке?

– Правда, – сказал я, но каким-то уж очень тихим голосом, как по секрету.

А повар еще спросил:

– А для чего они, собственно говоря, нам нужны, тигры? Ихнее мясо ведь, по-моему, нигде не едят…

– Ну неужели непонятно? – вдруг отозвался Журченко, наконец-то оторвавшись от еды. – Это ж из учебников известно, что тигров ценят исключительно из-за шкуры. – И поглядел на ручные часики. – Ну я пошел. Мне еще на просмотр надо попасть. Про тигров – в следующий раз, – помахал он нам всем своей пухлой ручкой.

И что это завелся у нас тогда этот глупый разговор, про тигров? И на тиграх как-то неловко закончился вечер, хотя сперва намеревались спеть все вместе «Подмосковные вечера». Но так и не спели, разошлись. И Аркадий Емельянович ушел со своей красивой с пуговицами гитарой.

Осталась только моя мать.

А Танюшка молча убирала со стола, относила грязную посуду на кухню.

Мать сметала со стола крошки и смотрела на меня выжидающе, но не прямо, а как-то сбоку. Ну, вот так-то, мол, сынок, тебе решать, ты – хозяин. Но теперь-то, мол, хоть ты понимаешь, что я не плела ерунду в письмах. А ведь дважды, кажется, я тебе писала. И все это, к сожалению, ты теперь не один знаешь. Даже эта крошка Эльвира, ты гляди, уже много чего лишнего соображает. Ну решай же, решай.

Так смотрела на меня моя мамаша. Такое я, одним словом, читал в ее глазах. И я все сразу решил под ее взглядом. И тут же ей высказал, когда она, как монашка, со скорбным таким видом повязывала под подбородком свой черный платок.

– Что было, мамаша, то было. Того поменять мы уже не можем и не смеем. А жизнь тем более дальше идет.

– Ну, смотри, тебе жить, – сказала она. И, как сейчас помню, крикнула уже из сеней: – Татьяна, я ушла. Привет тебе.

Мать у нас, конечно, уж очень даже чрезвычайно нервная, одним словом – сердечно-сосудистая. И неграмотная до сих пор, но очень гордая. Всю жизнь она проработала поденщицей у разных людей – стирка, глажка, полы. Но нам, детям своим, все-таки дала кое-какое воспитание. И каждый из нас получил специальность. У чужих столов мы, одним словом, никогда не стояли с открытым ртом.

Этот Журченко Юрий Ермолаич – Манюнин жених или просто вроде того что кавалер – уже на третий день по моему возвращению, как я получил обратно паспорт, предложил мне на выбор пять должностей, в том числе две очень видных – завхозом в театр или администратором во Дворец культуры. Но опять же мамаша прямо замахала руками:

– Не делай, – говорит, – этого, Николай. Не ударяйся в какую-то высь. Есть у тебя дело, которому ты обучен, держись за него. Не старайся быть похожим на ту ворону с сыром.

И я опять устроился шофером же в свой старый автопарк. Хотя Танюшка меня все время упрашивала отдохнуть месяцок и говорила, что даже через ихний нарпит можно получить путевку в дом отдыха недели на две.

– Если ты не возражаешь, я завтра же зайду к Потапову. Он как-нибудь, надеюсь, не откажет.

– Да я дома лучше всего