Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

– Наверно? – переспросила она. И, смахнув слезу, опять просияла так, как умела делать только она, и больше никто на свете. – Тебе удивительно, Коленька, что я говорю – наверно? А я так говорю, оттого что не уверена. Я многое еще не совсем понимаю. Ни вокруг себя, ни в себе. А врать, как другие, даже самой себе не хочу. Уверена я только, что с сегодняшнего дня ты уже не будешь нужен мне. И алименты твои, не волнуйся, не нужны. Ни мне, ни Эльвире. Эльвиру я уж как-нибудь сама подниму и поставлю на ноги.

– Или кто-нибудь тебе поможет из твоих друзей, – не стерпел я сказать. – Мало ли разных на твое удовольствие дядей Шуриков, Потаповых, Костюковых…

– Не сердись, Коленька. Не расстраивай себя, – опять сказала она. – И Костюкова не затрагивай. Все это ни тебе, ни мне не понять. Он человек необыкновенный…

– Подумаешь, – сказал я. – Гитарист плешивый, да я бы…

Но в это время зазвонил звонок. Это звали всех в судебный зал.

Я зашел туда и первый сел на первую перед судейским столом скамью, поскольку во всем теперь была моя инициатива. Малость погодя и Танюшка присела рядом со мной.

А судьи еще не выходили.

– Вот и разведут нас сейчас с тобой в разные стороны. И, наверно, уж навсегда. – Это сказала она, чуть наклонившись ко мне.

– Так будет лучше всего. – Это сказал я.

– И все-таки не могу я понять, весело сейчас тебе или ты только напускаешь на себя? – опять заговорила она, помолчав. – Мне-то хорошо понятно, что такого мужа, каким был ты еще недавно для меня, я уже не встречу никогда. Но ведь и ты, Коленька, поимей в виду, бабы такой, как я, беспутной, но честной и чистенькой, не сыщешь тоже. Никогда не сыщешь, хоть и станешь тосковать…

– Это ты-то честная и чистенькая? – взглянул я на нее. И весь было затрясся от ярости.

– А ты еще не понимаешь это? – будто удивилась она. – До сих пор не понимаешь? Ну ничего, потом, может, когда-нибудь поймешь. Желаю тебе…

И отошла, как-то особо аккуратно подобрав юбку, пересела на другую скамью.

После суда я еще хотел заговорить с ней, договориться насчет Эльвиры. Но она уже, как глухонемая, смотрела на меня, и глаза ее, большие, светлые, будто потухли.

В тот же день к вечеру я зашел на работу к Манюне, где сидел этот вечный ее жених Журченко. И он с ходу начал хвалить меня, что я развелся.

– Ну вот, мол, и правильно. Надо, мол, когда-то было разрубить этот узел. Я даже, – говорит, – удивлялся и раньше, что ты, такой видный мужчина, терпел такой позор с такой женщиной. Не такая, – он говорит, – теперь эпоха, чтобы нам, мужчинам, унижаться перед женщинами…

А уж какой он сам мужчина – это и выразить невозможно. Будто кожаный мешок, набитый салом. Слушать его мне было противно. И я даже хотел ему тогда кое-что сказать в том смысле, что это, мол, не ваше дело. Но Манюня остерегла меня глазами: воздержись, мол, Николай. И повела меня немедленно в их служебный буфет на шестом этаже. Ну, конечно, по тому она и повела, что боялась, что я обязательно что-то такое брякну ее жениху. Я же не люблю, когда меня учат или наставляют.

В буфете сидела очень приятная, гладко причесанная девушка. Мне даже понравилось, как она по-особенному деликатно пьет чай.

– Это Наташа, познакомьтесь, – сказала мне Манюня. И девушка эта, Наташа, привстала, чтобы поздороваться со мной.

Не помню теперь, как это получилось, что после буфета примерно через час я снова увидел ее уже на улице. Она шла к автобусу. Я почти что проводил ее до автобуса. Потом Манюня мне сказала:

– Ты понравился Наташе. Она говорит, что ты человек, должно быть, добрый и, видать, еще не нашедший счастья. И что ей было очень интересно, что ты рассказывал о Дальнем Востоке…

Вот на этой Наташе я и женился вскоре.

Все совпало будто очень хорошо. Дом, который строили лет пять, наконец достроили. И этот Журченко, Манюнин жених, все сделал так, что мне совершенно неожиданно дали в этом доме однокомнатную, маленькую, но со всеми, как положено теперь, удобствами квартирку.

Свадьбу я закатил такую, что все просто ахнули. Всю посуду и закуски брали, не поверите, из ресторана «Памир». Четыре новых «Волги»-такси везли нас с гостями сперва на регистрацию, потом на квартиру. Два гармониста и гитарист, может, не хуже того плешивого, – вот как сейчас их вижу, – играли весь ужин, без перерыва, до двух часов ночи.

И, главное, я скажу, всех просто поразила красотой своей невеста моя. Все так и говорили:

– Ну, Колька Касаткин и выхватил себе жену. Молодая. Образованная. Учительница. Куда там Танюшке Фешевой.

И Журченко на свадьбе мне сказал:

– Вот это действительно супруга. Это не какая-нибудь «подай-унеси».

А Танюшка, – уже дней через несколько мне рассказывали, – всю нашу свадьбу – вернее, весь ужин наш с музыкой – простояла напротив нашего дома и как будто ждала кого-то под дождем. И даже плакала, добавляли женщины.

И вот после этого разговора точно что-то случилось со мной, будто испортили меня, как говорилось в старину.

Ведь и свадьбу такую я устраивал как бы из мести, как бы желая всем показать – и в первую очередь бывшей моей жене, – что я не последний какой-нибудь навозный жук, что я в силе и в средствах и взять красавицу-невесту, и отпраздновать свадьбу всем на зависть и на удивление.

И все будто так и должно было быть. Но я вдруг сон потерял и интерес к моим занятиям, к моей, словом, работе. Хотя меня перевели на дневную смену. Но я что днем, что ночью – как сонная муха.

А у меня молодая жена. Моложе прежней, можно сказать, почти что на четыре года.

И так получилось, что и мамаша моя, и вся родня просто прикипели к Наташе. Насколько они не ценили и даже осуждали Танюшку, настолько они теперь превозносили Наташу. И хороша собой. И хозяйка замечательная. И о муже печется. И родню уважает. Ну что еще, кажется, надо?

А я – в расстройстве. Даже не знаю, как объяснить. С работы иду и вдруг замечаю, что вроде не туда иду. То есть не на новую свою квартиру, не к новой своей жене, а туда, где раньше жил, с Танюшкой, с Эльвирой, где они и сейчас живут. И может, даже Танюшка кого-нибудь в этот момент