Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

И действительно, я устроился в автопарке на ночную работу – возил через сутки с молококомбината в магазин молочные продукты. Целые сутки у меня получались полностью свободные. Я много чего мастерил по дому – починил всем обувь, сделал полки на кухне, да мало ли.

И теперь уже была моя забота через день отводить Эльвиру в детский сад и забирать обратно.

В детском саду были ею очень довольны. Даже считали, – да, наверно, и сейчас считают, – что у нее большой талант к рисованию, к пению и к стихам, которые она прямо с ходу запоминает.

Мне как отцу это было, конечно, очень приятно. Хотя, скажу вам откровенно, с Эльвирой у меня вроде того что не налаживались нормальные отношения. Ну, например, я зайду за ней в детский садик к вечеру, а она:

– Лучше бы мама пришла. Ты же мне сзади все пуговицы перепутываешь…

Уж чего я ни делал для нее, а она все этаким зверьком ко мне. А девочка, между прочим, – все считают, – вылитый я. Даже моя мамаша так считает. Даже уши у Эльвиры, заметно, мои, вот тоже слегка оттопыренные. Отчего я избегаю короткой стрижки.

Но больше всего мне было неприятно, что Эльвира нет-нет да и вспомнит какого-то дядю Шурика, как он во дворе на детской площадке ходил на руках.

– А ты так, – спрашивает, – можешь?

Один раз вечером Танюшки не было дома, я привел Эльвиру из садика, налил ей чаю с топленым молоком, как она любит, и тут же, чтобы развеселить ее, показал вроде фокуса, как будто из уха достаю тульский пряник.

– А из этого уха можешь?

– Могу… Я, Вирочка, – говорю, – все могу. Я же, – ты пойми это хорошо, – бывший солдат.

– А дядя Шурик – сержант.

– Ну, ладно, пес с ним, с этим дядей Шуриком. – Не надо сердиться, – приказал я себе. И спросил не своим, а каким-то подхалимским голосом: – А кого ты любишь больше, Вирочка, скажи откровенно: меня, своего папу, или этого, как ты выражаешься, дядю Шурика?

– Потапова, – говорит она.

– Какого, – спрашиваю, – Потапова?

– Какого, какого. Потапова не знаешь? Он всегда духи и конфеты приносит. И катает меня на машине…

Я прямо весь закипаю от таких детских слов. Но все-таки упорно сдерживаю себя.

– А ты, – вдруг спрашивает она меня, – жить теперь у нас будешь? Всегда-всегда?

– Ну, конечно, дурочка ты такая, – объясняю я ей без всякой злобы. – Ты пойми, я прошу тебя, и хорошо запомни: я же есть твой родной папочка. Ну, кто же может быть лучше родного отца?

– Дяди лучше, – говорит она, как будто специально добывает во мне огонь. – Дяди все время чего-нибудь хорошее дарят. А ты всего-всего только зайца подарил. Да и то я его давно знаю. Он, – говорит, – давно тут в комоде лежал, завернутый, этот заяц…

Хорошо, что мне надо было в этот день ехать в ночь на работу. Я не знал бы, куда девать себя, – такая на меня не то что злость, а какая-то злая тоска напала. Я, наверно, напился бы в этот день до потери сознания, если б мне не на работу.

Но утром опять все повторяется по-хорошему.

Танюшка, как всегда после моей ночной смены, веселая, какая-то душистая, в пестреньком легком халатике, встречает меня у дверей. Ей же на работу, в кафе чаще всего с двенадцати. Уже затопила колонку, чтобы я мог помыться. И щебечет, щебечет вокруг меня.

– Яишенку тебе или картошечки пожарю? – и кладет мне руки вот этак на плечи. – Устал, замаялся? – спрашивает.

Ну как тут будешь сердиться? Это же кем надо быть, чтобы сердиться?

Больше того, я вам скажу, мне даже стыдно бывало в такой момент, что я сердился только что. Ну, словом, тот лозунг, что я вколотил себе в башку и первый раз объявил своей матери, я все время не забывал: что было, мол, то было, того поминать мы теперь не можем, а жизнь дальше идет.

С Эльвирой я больше не заводил посторонних разговоров – про Шурика или про какого-то Потапова, старался, чтобы она их поскорее забыла. Приносил ей игрушки, сладости, ну, что ребенку надо. Играл с ней. Даже на руках два раза перед ней прошелся, – невесть какая хитрая штука. Но сердце к Эльвире, – хотя она и вылитая я, – у меня, откровенно скажу, не лежало. Говорил я себе, что это, мол, дочь твоя, что ты обязан и все такое, а сердце все равно не лежало. Но это уж, наверно, особый разговор.

Делал я все для моего семейства, одним словом, нормально. Как все делают. Как все вроде того что должны-обязаны делать. И не упускал в то же время мою давнюю, уже вбитую мне в память мечту – идею переехать со всем семейством на Дальний Восток. Даже три письма к верным людям, с которыми познакомился там, я отправил еще летом. Мне, например, интересно было узнать у одного знакомого начальника совхозной автобазы, расширилось ли ихнее дело, как намечалось, требуются ли им шоферы и не изменились ли богатые условия, которые он мне сулил, когда я еще был солдатом, – насчет квартиры и потом приобретения, то есть постройки в лесу, своего домика с огородом и садом.

Словом, я, как говорится, заболел этим Дальним Востоком. И болезнь моя и теперь не проходила. Ну, скажем, не болезнь, а вот именно – мечта. Хотя живем мы тут почти что под Москвой, в общем-то, совсем не плохо. Жаловаться, одним словом, не на что. И лес тут у нас кое-какой есть, даже очень густой попадается, в котором иной раз и ягоду, и грибы, несмотря на большое многолюдство, можно собрать. Но разве сравнишь эти ягоды и грибы или, скажем, рыбу с тем, что в любое время можно встретить на Дальнем Востоке? Даже в солдатском моем положении я мог добывать там все, что хотелось мне в смысле живности, или, как говорится, растительного мира – в виде, например, грибов. А надо сказать, зверь, рыба, грибы и всякое такое для моего характера – это, можно сказать, все.

Но главное, что мне хотелось теперь, чтобы на новом месте, на Дальнем Востоке, и Эльвира забыла разных дядей Шуриков, и чтобы Танюшка вступила, как это говорится, в самостоятельную, действительно семейную жизнь, и чтобы никаких посторонних намерений не было.

И Танюшка вроде того что тоже загорелась, когда я рассказывал ей о реке Амур и о Тихом океане, где я