Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Подошла Инга, крупная немолодая женщина, «идеальной мужской красоты», как шутили остряки еще в институте.

– Димка не может сегодня, – почти начальнически произнесла она. – Ему нельзя. Во-первых, он сейчас вот, часа через три, – она взглянула на ручные часы, – должен улететь на Урал в командировку. А во-вторых, если он поедет к тебе, обязательно выпьет. Это уж точно. А это ему сейчас категорически нельзя. Опасно. И я, пожалуй, тоже не поеду. Не могу…

– Ну, что же, как знаете, – вздохнула вдова и, отщелкнув дверцу крошечного автомобиля, уселась за баранку. Дочь села рядом с ней.

– Но ты-то могла бы поехать, – сказал Мещеряков жене. – Ведь ты же хотела. И ты всегда говоришь, что Вера лучшая твоя подруга…

– Я позвонила домой. К нам привезли Игоря. Он серьезно прихворнул. А Наташка, ты знаешь, уехала. Я должна заняться им. А Верочке ни ты, ни я сейчас не нужны. Ты видишь, как она хорошо держится. Я никогда не ожидала. И вон, смотри, сколько народу к ней наберется сейчас, – показала жена на отъехавший «рафик».

– И правда, как странно. Ни слезинки не выронила, будто Дукс ей никто, – по-детски обидчиво надул губы Мещеряков. – Неужели она не…

– А почему она должна напоказ всем ронять слезинки? – вдруг сердито оборвала мужа Инга.

– Но ведь это ее муж, – напомнил Мещеряков. И внимательно посмотрел на жену, улыбнулся. – Неужели ты не всплакнешь, если я умру?

– А если я умру? – потрогала его жена за пуговицу распахнутого пальто. – Застегнись.

И так они шли вдоль ограды кладбища.

Все мы знаем, что мы когда-то умрем, но никто не верит в неизбежность этого события.

– А дочка у Дуксов симпатичная и какая стройная, – сказал Мещеряков. – Забыл, как зовут?

– Ольга.

– Очень симпатичная, – снова в задумчивости повторил.

– Могла бы быть твоей дочкой.

– Почему это?

– Ну вспомни, как ты когда-то ухлестывал за Верочкой! Это же всем было известно…

– Что-то совсем не помню, – слукавил Мещеряков.

– И неудивительно. Мало ли ты за кем ухлестывал. Даже прозвище у тебя было когда-то соответствующее. Недавно встретила Пирогова Виктора, он так и спросил: «Ну, как, говорит, Инга, твой шалун?»

– Может, переменим тему? – попросил муж.

– Согласна.

– А на меня, ты знаешь, Инга, какое-то особо угнетающее впечатление произвела смерть Валентина. Я даже как будто растерялся. Наверное, так и начинается старость, – вслух подумал Мещеряков.

– Она уже началась, – улыбнулась жена. – Ты просто еще не заметил, по своей растерянности, что она уже началась…

– Ты про что?

– Про старость, – сказала жена.

– А, завела опять ерунду, – недовольно поморщился муж, все еще в состоянии грустной растерянности. – Нехорошо, однако, что никто из нас не поехал на поминки. Верочка, похоже, обиделась. Ты все-таки могла бы поехать, Инга. Конечно, могла бы…

– Я всегда все могу, – снова рассердилась жена. – У меня сегодня на руках – ты и Игорь. Тебя же надо еще собрать. И лекарства в дорогу я тебе не все достала. Нет нигде этого дурацкого изоланида. А завтра с утра у меня большой день – три, нет, четыре операции. И одна очень серьезная. Надо бы хоть что-нибудь полистать. А Верочке я вечером позвоню. На меня, уж можешь быть уверен, она никогда не обидится. Лишь бы я на нее не обижалась, – чему-то улыбнулась Инга.

3

Не очень часто мы встречаемся теперь с друзьями. Да и друзей становится все меньше. Уходят друзья. Когда нам за шестьдесят или под семьдесят, мы невольно иной раз начинаем пересчитывать друзей нашей юности. И чаще всего недосчитываемся. И порой ушедшие еще кажутся существующими. И хочется хотя бы позвонить им.

В последние годы Мещеряков нечасто встречался с давним своим приятелем Дуксом, но часто перезванивался. И присутствие Дукса на земле, даже в одном городе с Мещеряковым, в этой громадной, многошумной Москве, было не только приятно Мещерякову, но в чем-то, может быть, даже укрепляло обоих.

Если б Мещерякова попросили определить, чем же был замечателен Дукс, он едва ли смог бы вот так просто, с ходу назвать два или три его выдающихся качества. Он, наверно, говорил бы больше всего о его доброте, остроумии, простоте в самом возвышенном смысле. И все равно не выразил бы главного, из-за чего ему был дорог Дукс. Да и зачем это надо выражать, если всегда легче заметить то, что разъединяет людей, чем то, что сближает и делает друзьями?

Дукс был талантлив. Даже «бешено талантлив» – как про него сказал однажды Гуров. Но Гуров же упрекнул Дукса в излишней замкнутости, в неумении или в нежелании высказываться публично по поводу своего ремесла, делиться, как принято теперь говорить, опытом, тайнами мастерства.

– А если их нет, этих тайн, что тогда? – смеялся Дукс. – Я давно заметил, что чем слабее архитектор или писатель, тем охотнее он даже в печати делится своим опытом, как бы утверждая вовне самого себя. А я люблю послушать…

И это, наверно, было самое замечательное качество Дукса, не так уж часто присущее людям. Он не только любил, но и умел послушать. Умел молча, улыбкой, движением глаз подбодрить собеседника, помочь ему выговориться до конца. И тем самым, может быть, вообще помочь ему жить, работать.

Мещеряков вспомнил вдруг внимательные, чуть выпуклые глаза Дукса.

И вот эти глаза закрылись навсегда. Дукса больше нет. И не будет. Но есть вдова Дукса, Вера Тимофеевна. Верочка Беликова. Это, конечно, не одно и то же. Но это все-таки как бы часть Дукса. И хорошо бы хоть изредка навещать ее. Но Мещеряков не мог бы сделать это самостоятельно, чего доброго, Инга заподозрит его в желании возобновить прежнее увлечение. Но было ли оно? А если было, то давно угасло. И осталось только смутное воспоминание, вдруг всколыхнувшее сердце на похоронах Дукса.

Хорошо бы вместе с Ингой навестить Верочку или позвать ее к себе с этой симпатичной дочкой. А когда?

Инга почти постоянно перед сном говорит, не замечая, что говорит одно и то же:

– У меня завтра большой, очень трудный день. Даже не знаю, как справлюсь…

И у нее действительно трудные дни. Да и у Мещерякова не легкие.

В последнее время ему все труднее совершать эти дальние командировки на самолетах в Сибирь и на Дальний Восток.

– Уж скорее бы на пенсию, – иногда говорит он. Но это он шутит. До пенсии ему лет пять или даже шесть. Да он никогда и не выйдет на пенсию.

Люди его специальности и опыта работают обычно до звонка.

– До звонка с того света, – как шутит он сам.

– А сердце пошаливает у