Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

– Может быть, – согласился Мещеряков.

– Ну, ладно, бог с ними, с писателями. Кажется, у нас все готово. – Вера Тимофеевна проткнула треску и картошку длинной охотничьей вилкой с копытцем козленка, насаженным на черенок. – Ты что, Дима, будешь пить? Что ты пьешь обычно?

– Обычно ничего, – наконец улыбнулся и он.

– Ну все-таки?

– Ну какую-нибудь ерунду. Я в самом деле редко теперь выпиваю.

– Вот есть облепиховая настойка. Это тоже, так сказать, ваше, сибирское. Дукс ее пил иногда от простуды. Тоже порядочное дикарство…

– Дикари – это самые честные, самые благородные люди, – вдруг с неожиданной горячностью произнес Мещеряков. – Давай выпьем облепиховой за дикарей…

– А вот, смотри, и на клюкве, – показала квадратную бутылку Вера Тимофеевна, вынув ее из засверкавшего разноцветными лампочками бара.

– И клюквенной можно, – снова возбуждаясь, протянул руку к бутылке гость. И тотчас же как бы окоротил себя, оглянувшись: – Верочка, а где же дочка твоя? В институте?

– Да нет, на картошке она…

– На картошке?

– Конечно, – чуть омрачилась Вера Тимофеевна. – Я сегодня ночью плохо спала. Все думала, как она там папиными длинными пальчиками с красивыми от природы ненаманикюренными ноготками выкапывает под дождем картошку…

– Но кто-то же должен выкапывать, если некому, – после долгой паузы сказал Мещеряков, чем-то как бы сконфуженный, как будто это он отправил дочку Веры Тимофеевны на картошку, а сам приехал вот сюда, в эту нарядную квартиру выпивать. – Ведь мы тоже в свое время… Я даже вспомнил недавно, как мы познакомились с тобой, кажется, на картошке…

– Нет, мы познакомились не тогда. Ты просто забыл. Мы познакомились еще в общежитии на Рождественке. Ты приходил там к одной. И Дукс тоже раза два, я помню, приходил тогда с тобой…

– Тоже к одной? – улыбнулся Мещеряков.

– Нет, правда, ты приходил к одной. Я даже помню к кому. Не хочу ее сейчас вспоминать. Но нравился ты нам всем, девчонкам. Я же была тогда моложе моей Ольги. И я просто обмирала, когда видела тебя. Было известно, что ты фронтовик. Ты тогда ходил еще в военной гимнастерке. И у тебя были нашивки за ранения. Говорили, что ты врывался с гранатой во вражеский дот. И у тебя есть боевой орден, но ты его почему-то не носил. Еще много про тебя говорили. Может быть, и преувеличивали. Но теперь уже время прошло, и я могу сказать, что я была от тебя без ума. Да и не я одна…

Зазвонил телефон.

– Наверно, Инга, – вслух подумал Мещеряков. И спросил: – Ты сказала теще, что я здесь?

Вера Тимофеевна отрицательно помотала головой и, заговорщически приложив палец к губам, сняла трубку.

– Нет, нет, сейчас не могу. Часа через три – пожалуйста, – пообещала она кому-то в телефон. Потом, положив трубку, сказала Мещерякову: – Это Люда, Людмила Федоровна. Да ты ее знаешь. Тримешаева…

– Что-то не помню…

– Она одно время в общежитии жила со мной и с Ингой. Потом все разошлись в разные стороны. Теперь Людмила преподает, кандидат наук. И ей, вот видите, именно сейчас потребовался Плеханов. Третий том. Тут у Дукса, она знает, пятитомник. Вообще-то хорошая женщина, но зануда…

– Ну, как ты сказала, бог с ней, – махнул рукой Мещеряков. Он поднял глаза и посмотрел на большой портрет Дукса, висевший между двух окон. – Валентин тут, похоже, еще совсем молодой.

– Не очень. Это я сама его фотографировала незадолго. И потом дала увеличить. Я очень люблю этот портрет. Вот это выражение глаз…

– Совершенно железное…

– Да уж характерец был дай бог, – улыбнулась как-то загадочно Вера Тимофеевна. – Мы долго работали вместе. Он могуче помогал мне. И не подавлял, ни на минутку не подавлял, но, может быть, отчасти заслонял. Или я сама заслонялась. Уж не знаю, как сказать. Но теперь мне будет работать, наверное, свободнее. И в то же время – труднее. Я совершенно разучилась работать самостоятельно…

– Но у тебя же были свои труды. И, по-моему, неплохие. Я видел в Хабаровске и потом, кажется, в Челябинске.

– Это были не мои, – покраснела Вера Тимофеевна. И стала как бы моложе в этом внезапном девичьем румянце. – Это были в главном тоже его работы. Он был удивительно великодушен, как, может быть, все истинно талантливые люди…

– А ты уж чересчур, – поперхнулся Мещеряков. – Ты уж чересчур честная и щепетильная какая-то…

– Чересчур честными не бывают, – засмеялась Вера Тимофеевна. – А ты, я смотрю, почему-то ничего не ешь. Разве ты уже разлюбил треску? Ты же всегда любил…

– Что-то мне ничего не хочется. И как-то невесело. Странно, я сейчас думаю, мы вспоминаем нашу молодость. Отчего это?

– А я часто – и теперь все чаще – вспоминаю нашу молодость с удовольствием. И даже один случай, как я вывихнула ногу, я тоже вспоминаю как… как что-то светлое. Ты не помнишь, ты переносил меня через такую бурливую речку? Не помнишь, как она называлась?

– Рогожки.

– Правильно, правильно – Рогожки. Это по Курской. И там, где-то близко, деревня со смешным названием – Пузиково.

– Наверно, уже переменили название. У нас не любят смешных названий, – усмехнулся Мещеряков. – Назвали как-нибудь сверхторжественно. Солнечное или Лучистое, как у нас любят…

В этот момент опять зазвонил телефон.

– Инга? – почему-то тревожно спросил Мещеряков, когда Вера Тимофеевна сняла трубку.

– Нет, нет, – сердито сказала в телефон Вера Тимофеевна. – Я же тебе объяснила, что я сейчас не могу. Я потом тебе скажу. Позвони, конечно, позвони, но, пожалуйста, позднее.

Вера Тимофеевна раздраженно положила трубку.

– Это опять Людмила. У нее, понимаешь, завтра в десять симпозиум. Ей надо освежить цитаты из Плеханова. Из третьего тома. До чего настырная. Кандидат наук…

– Ну бог с ней, – облегченно вздохнул Мещеряков. – А я подумал, что Инга…

– Инга же не знает, что ты здесь, – улыбнулась Вера Тимофеевна. – Ты что, боишься теперь, что позвонит Инга…

– Я ничего не боюсь, – смутился Мещеряков. – Но, конечно, было бы лучше…

– Что лучше?

– Ну, чтобы Инга знала, что я здесь. А то она будет беспокоиться…

– Хочешь, я снова позвоню. Или позвони сам.

– Да ладно, – махнул рукой Мещеряков. – Я скоро пойду домой. Тут, я не помню сейчас, какая ближайшая станция метро?

– Я отвезу тебя, когда ты скажешь, – чуть поморщилась Вера Тимофеевна. Может быть, ей был неприятен этот разговор об Инге, или так показалось Мещерякову. – Я вдруг забыла, о чем мы говорили…

– О том, что эту деревню Пузиково, наверно, переименовали, – напомнил Мещеряков.

– А жалко, – вздохнула Вера Тимофеевна. – Теперь, если даже название переменили, нам никогда уже и не найти тех мест. Если бы