Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Она не закричала, не стала отбиваться. Она вдруг притихла, как в обмороке, на его руках и задышала прерывисто ему в ухо и в шею. Но Мещерякову уже не хотелось смеяться, как тогда, на шатком переходе через речку Рогожки.

5

– …Боже мой, как все это неожиданно. И даже… И даже ужасно. Но ты, Димка, бесконечно милый медведь. Бесконечно. И пусть со мной что хотят делают. Ты милый.

Вера Тимофеевна встала, протянула руку к выключателю.

В спальне было уже темно.

Над ночным столиком загорелась лампа, осветив большой, в деревянном корпусе, будильник с зелеными стрелками, показывавшими пятнадцать минут десятого. Поздний вечер. Неужели столько протекло времени с момента их встречи?

Мещеряков лежал с закрытыми глазами. Вера Тимофеевна бережно поцеловала его в лоб, в глаза.

– Только я еще немножко полежу, Верочка. Еще минуточку полежу. Одну минутку…

– Ну, конечно, конечно, – поспешно сказала она и укрыла его грудь пледом. – Хочешь, я тебе чаю сюда принесу? С вареньем, клюквенным.

– А ничего сердечного у тебя нет?

– Сердечного? Сейчас поищу, – вышла в коридор, где уютно в нише подвешен стеклянный шкафчик домашней аптечки. – Все-таки вы, оказывается, слишком квелые сибирские медведи, – улыбнулась, нисколько не встревожившись. – Курантил тебя устроит? Или сустак форте? А вот лучше всего, если боли, – капли Вотчала… Дима, ты слышишь? Или ты уснул?

На цыпочках вернулась в спальню и увидела, что Дима лежит с открытыми глазами. И эти открытые остекленевшие глаза испугали ее.

Вышла из спальни, снова на цыпочках, и уже не смогла снова войти туда.

Все было ясно.

Однако из коридора опять окликнула:

– Дима!

На газетном столике в столовой лежала телефонная книжка. Вера Тимофеевна не сразу нашла телефон скорой помощи. Потом подумала: а что она скажет, когда приедет скорая помощь? Как она все объяснит?

В столовой стоит неубранная посуда, бутылки, рюмки.

– Вы что же, здесь выпивали? – непременно спросят врачи, что приедут со скорой помощью. – А кто он, этот человек? Ваш знакомый? Ах, муж вашей подруги?

У Веры Тимофеевны в буквальном смысле подкосились ноги. Она присела тут почему-то не на стул, а на низенькую табуретку.

И в это время услышала резкий звонок, показалось – незнакомый, дребезжащий, настойчивый, тревожный. Но это звонили у двери – раз и еще раз.

Вера Тимофеевна пошла открывать и долго не могла отодвинуть простейший засов, который открывала каждый день. Наконец он отодвинулся со щелчком.

В дверях стояла Людмила Федоровна.

– Извини, Верочка, что я так врываюсь, но мне очень срочно надо. Я на одну минутку. Возьму до завтра Плеханова, третий том, и уйду сейчас же. Не удивляйся, я буду с ним отчасти полемизировать. Надо немного освежить цитаты. Я сейчас же уйду. Не сердись…

– Можешь и не уходить. Можешь, что хочешь, – слабым голосом сказала Вера Тимофеевна. И вдруг вскрикнула: – Боже мой, что же делать?

– А что? Что-нибудь случилось?

Людмила Федоровна по-черепашьи вытянула из воротника маленькую голову в модном пышном парике, поправила модные же, во все лицо, очки. И уже через мгновение, как говорится, разобравшись в обстановке, начала причитать:

– Как же ты могла, Веруся, позволить себе такое? Ведь года еще не прошло. И тут его портрет. Я этого совершенно не могу понять. Это, мало сказать, аморально. Это чудовищно. Я никогда, никогда не пойму…

– Если можешь, помолчи, – попросила Вера Тимофеевна. – Надо что-то делать…

– Надо позвонить Инге Вяловой, – сказала Людмила Федоровна, называя Ингу по фамилии, как называла ее смолоду еще в общежитии. – Это лучше всего. Все равно этого нельзя скрыть от Инги. Надо позвонить.

– Я не могу, – призналась Вера Тимофеевна. – Ну что я ей скажу?

– А ничего не надо. Разреши, я сама, – предложила Людмила Федоровна. – Инга, – сказала она в телефон, – извини, что я звоню в такое позднее время, но ты должна немедленно приехать к Верочке Беликовой. Тут что-то произошло. Но это разговор, ты понимаешь, не для телефона. Что-то совершенно чудовищное произошло. Я не могу назвать…

Инга Вялова приехала раньше, чем можно было ожидать. Запыхавшаяся, в расстегнутом пальто, она вошла в переднюю, увидела бледную подругу свою Верочку, как обычно, крепко ухватила ее за щеки, поцеловала в губы:

– Ну, выкладывай, красотуля, быстрее, что у тебя тут стряслось?

– Да это не только у нее, как ты выражаешься, стряслось, – заметила, не могла не заметить Людмила Федоровна.

Но Инга Вялова будто не видела ее, не хотела видеть, сняла, повесила пальто на вешалку, пригладила двумя ладонями седеющие волосы.

– Ты понимаешь, Инга, что случилось, – я встретила на улице Дмитрия. Ну, на Суворовском бульваре. Пригласила к себе. Потом стала звонить, чтобы ты приехала. Но Тереза Бенедиктовна мне сказала…

– Короче. Где Димка? – вдруг оборвала подругу Инга. – Он умер?

– Но ты понимаешь, – снова заговорила Вера Тимофеевна. – Ты должна понять…

Инга снова ее оборвала:

– Я ничего не понимаю. И никому ничего не должна. Где он?

– Да проведи ее наконец в спальню, – опять вступила в разговор Людмила Федоровна. Она теперь как бы издали наблюдала этих двух несчастных женщин, стоя у книжной полки.

В спальне Инга бросилась к мужу. Она тормошила его как живого, хотя сразу ясно было, что он уже неживой.

– Это тромб. Он же весь посинел – и лицо и шея. Это, конечно, типичная эмболия, – как бы самой себе объяснила Инга или еще кому-то, кто незримо присутствовал здесь или должен был присутствовать. – Это ему всегда угрожало. Но дело все-таки не в этом…

А Вера Тимофеевна непрерывно говорила:

– …Мы пили чай. Вдруг Дмитрий почувствовал себя нехорошо и захотел прилечь. Я провела его сюда. Я, конечно, испугалась и провела его сюда. Тем более он все время был взволнован…

– И ты что же, – сузила глаза Инга, – стала ему помогать раздеваться?

– Нет, он сам. Но ты понимаешь…

– Я понимаю только одно, что лгать не надо, – тихо, почти шепотом сказала Инга. – Никогда, ни при каких обстоятельствах не надо лгать. Это стыдно и подло. Все может быть у нас прекрасным, все может быть у нас прекрасным, – повторила она громко, – если мы никогда не будем лгать…

– Что может быть прекрасным? Подумай, что ты говоришь, Инга, – вдруг сказала Людмила Федоровна, заглядывая в спальню с уже найденным томом Плеханова. – Ведь ты пойми – умер твой муж, а ты…

– А ты, ханжа, помолчи, – приказала Инга. И, зачем-то опустившись на колени, стала закрывать веки покойного, говоря опять же очень тихо: – Ох, Димка, Димка, сукин сын, шалун мой несчастный, мой глупый медведь. Сколько раз я