Рыцари Эволюции - Константин Каин

туда, откуда маленький болезненный Тёрн может и не вернуться целым. И Тёрн плакал, звал, но никто не шёл, потому что в Доме на зов не идут. Сэт, стоявший, как всегда, серой тенью у стены, вдруг почувствовал, что в нём что-то рвётся.

Не наружу, как слёзы, — гораздо глубже. Под грудиной, там, куда он годами загонял всё невыносимое, что-то качнулось, поднялось, — тёмное, древнее, не его и одновременно слишком его, — и потянулось вверх, к старшим. Сэт не понял, что делает, — он просто шагнул из тени, впервые в жизни шагнул из тени по своей воле, встал между Кувалдой и Тёрном, маленький, никакой, и посмотрел на старших тем зрением, раскрыв его шире, чем когда-либо, и то тёмное поднялось и плеснуло наружу. Он хотел избавиться от этого давящего чувства беспомощности. Устал уже от постоянной тени, терпения несправедливости, жизни в безнадёги.

Что увидели старшие, Сэт так и не узнал. Он сам ничего не увидел — только жар, у самых ладоней, отсвет чего-то, чего быть не должно. Но Кувалда, здоровенный тупой Кувалда, перед которым Дом ходил по струнке, вдруг отшатнулся, побелел, и в маленьких злых глазах его встал чистый животный страх, какого Сэт не видел в нём никогда. Дружки попятились и все трое ушли, толкаясь, бормоча про порчу, про то, что Миккон неспроста такой тихий, и больше в ту умывальню при Сэте не совались.

Тёрн смотрел на него снизу вверх, зарёванный, и в глазах у него был тот же страх, что перед Кувалдой. Сэт понял в тот миг, спасая Тёрна, что спасением этим он окончательно отрезал себя ото всех — теперь его боялись — не как слабого, а как порченого, дурноглазого, того, в ком сидит что-то чуждое. Старшие отстали, но и свои отодвинулись, даже Тёрн, спасённый Тёрн, стал обходить его стороной. Сэт защитил — и остался один, ещё более один, чем прежде, и это была первая цена его огня, заплаченная задолго до того, как он узнал слово «Путь».

А отсвет, мелькнувший у ладоней, Сэт убедил себя, что выдумал. Так было проще, так было безопаснее, ведь выдуманное не делает тебя порченым.

* * *

По ночам, когда Дом спал, Сэт уходил в общую комнату, к старому, латаному экрану, и смотрел бои.

Это было единственное, что в Доме давалось даром и не отнималось, — дальние трансляции с мировых арен, с виртуального Колизея, где Рыцари эволюции бились перед целым человечеством. Спать Сэт не умел — в темноте спальни приходило всё то, что он загонял вглубь днём, — и потому уходил к экрану и смотрел, ночь за ночью, год за годом, как дерутся те, кому он никогда не будет ровней.

Сперва он просто смотрел, как смотрят сказку. Потом, незаметно, стал видеть: то самое зрение включалось и тут, перед экраном, и Сэт переставал следить за тем, кто кого бьёт, и начинал видеть, почему — как один бережёт ногу, а другой любит лишний замах, как сильнейший проигрывает оттого, что красуется, а слабейший берёт тем, что движения его скупы и эффективны. Он научился предсказывать исход за ходы вперёд и проверял себя ночь за ночью. Ошибался всё реже, и не знал, что этими ночами у латаного экрана растит в себе то единственное, что выведет его однажды из тени, — голову.

И был среди бойцов один, которого Сэт выделил и полюбил тихой, безнадёжной детдомовской любовью, какой любят недостижимое. Кэйн Безмолвный. Он не был ни самым сильным, ни самым быстрым. Он был — другим. Он никогда не добивал: сваленного противника, беспомощного, того, кого правила и толпа позволяли домучить, Кэйн отпускал — отступал на шаг и ждал, пока тот встанет, и только тогда продолжал, а если тот встать не мог, заканчивал бой, не тронув лежачего. Толпа свистела, толпа хотела крови, а Кэйн Безмолвный отворачивался от поверженного и уходил, и в этом отвороте было больше силы, чем во всех добиваниях, какие Сэт видел от других путей.

Маленький Сэт, у которого годами на глазах сильные добивали слабых просто потому, что могли, смотрел на Кэйна и впитывал, сам того не зная, ось, на которой встанет потом вся его жизнь, что сила, которая добивает, — мелкая сила, что настоящая сила в том, чтобы мочь и не добить, что страшно не быть слабым — страшно, имея силу, стать таким, как Кувалда. Он не сумел бы тогда сказать этого словами, но он смотрел на Кэйна каждую ночь, и где-то глубоко, рядом с загнанными слезами, с дурным глазом, с выдуманным огнём, складывалось то, что много позже назовут его кодексом, а тогда было просто немой детской верностью человеку с экрана, который не добивал.

* * *

Матрона Гелла не была злой. Сэт понял это только теперь, взрослым, лёжа в полумраке F7.

В детстве он считал её каменной. Суровая, усталая, вечно занятая, она растила полный Дом безымянных на гроши, которых не хватало ни на тепло, ни на еду, ни тем более на ласку, и ласки в ней не было — ласку она, верно, израсходовала всю на первых своих питомцев, ещё до Сэта, а к его времени осталась одна сухая, жёсткая обязанность. Она не била и не давала спуску бьющим больше, чем могла, она просто тянула воз, и дети были для неё кладью, которую надо довезти до совершеннолетия живой, а уж целой или побитой — как выйдет.

Но один раз — Сэт помнил это смутно, как помнят сны, — Гелла застала его ночью у экрана и не прогнала. Постояла в дверях, глядя, как маленький приютыш разбирает чужой бой, и сказала что-то, чего Сэт тогда не понял, а теперь, спустя годы, перебирая воспоминания, услышал по настоящему: «Ты не отсюда, Миккон. В тебе сидит что-то не наше. Не дай им внушить тебе, что это порча. Они так говорят про всё, чего не понимают и боятся». Она ушла, а наутро была прежней — каменной, сухой, занятой, — и больше никогда об этом не заговаривала. Но каждый раз при Сэте незначительно менялся рисунок течения энергии в ней. Сэт тогда и этого не понимал, а теперь, вспомнив даже те странности вдруг осознал, что это запертые внутри чувства матроны показывались ему. Не осознанно, даже не в тот, самый нужный ему, момент, а спустя годы в его воспоминаниях.

Когда Сэт уходил из Дома в школу, а после в Академию, Гелла проводила его до ворот, оглядела сухо, с ног до головы, и сказала