Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Шестое чувство старика

В совершенно пустом саду

собирается кто-то есть

собирается кушать старик

из бумажки какое-то кушанье

Половина его жива

(старика половина жива)

а другая совсем мертва

и старик приступает есть

Он засовывает в полость рта

перемалывает десной

что-то вроде бы творога

нечто будто бы творожок

Эдуард Лимонов

Старик путешествует. Старик берет чемодан (нет, наверное, скорей всего сумку: не будет он заморачиваться с чемоданом), кладет туда самое необходимое и едет в аэропорт.

Я не знаю, почему, когда я стал писать этот текст в пять утра, я как-то совершенно точно представил себе, что Лимонов чемоданов не любил.

Вообще, наверное, не любил ничего носить лишнего.

Сейчас проверим. Так и есть.

Вот из «Эдички»:

Я хожу по Нью-Йорку – своему большому дому – налегке, не очень перегружая себя одеждой, и почти никогда ничего не несу, не загромождаю свои руки.

Интуиция, предвидение, неожиданно выскочившее знание (вот как с лимоновским анти-чемоданом) – это все не дар, не промысел. Это просто память глаза, память испуга или память половинки сердца: мы успели почувствовать какое-то подозрительное движение, сами даже не поняли, просто глаз мигнул, отправил нам в мозг сигнал: сворачивай. В этот момент из-за угла вынесся автомобиль. (Мы его видели боковым зрением в косой витрине. Или услышали звук шин – не единственный опасный для нас звук шин в этом каждодневном городском грохоте.) Успели сделать шаг назад.

«У-у-у, шестое чувство».

Нет, не шестое. Обычное – испуганный взгляд древней обезьяны. Лучше принять узор солнечных листьев за шкуру спрятавшегося в кустах гигантского ягуара и дать стрекача, чем принять его внимательные глаза и черно-желтые пятна за листья.

Интересно, курил ли Лимонов? (Тут моя интуиция уже не работает.)

Курил-курил. Несколько кликов в гугле, и мы видим фотографию Лимонова 2013 года с кубинской сигарой. Хотя в рассказе «Американские каникулы» (1988) он утверждал, что давно бросил:

Тогда же в автомобиле я выкурил последнюю в жизни сигарету и выбросил окурок в окно… Бросил курить от избытка чувства жизни. От избытка счастья этим майским днем. И не курю до сих пор.

Несостыковочка, но все это уже неважно. Старик берет сумку через плечо, надевает легкую куртку, выходит. Старик путешествует.

На самом деле человек в старости не болеет, а подвергается нападениям смерти. Она его кусает, душит, сдавливает своими клыками, порой отступает, затем опять наваливается. Человеку представляется, что это очередная болезнь. Но это не болезнь, это смерть его выкручивает. Она хочет своего, пришла ему пора обратиться в другую форму. Ах, как он не хочет, он же к этой привык! Отдай, дурень, это тело! Тебе оно будет ненужным более. Ты перейдешь к более высоким формам жизни (или к более низким, или к ничему). Опять-таки: зачем я езжу по странам? Ну ясно, фильм обо мне снимают. Такую форму предложили. А если глубже? Ну, я болен и ищу мою, свою, его, героя, смерть. Достойную меня. Но смерти не нашел.

(Из книги «Старик путешествует»)

Он и нас достойными не нашел. Старик Лимонов нас не заметил и никого из нас, в гроб сходя, не благословил. Не захотел. Не заслужили.

Еще из его книги «Старик путешествует», которая вся о ярких вспышках сознания, косых всполохах солнечной машины за углом, твоей, твоей машины. Машины твоей смерти. Когда твоя интуиция тебе уже не поможет.

Я дал согласие на участие в съемках фильма обо мне, когда узнал, что съемки состоятся в нескольких странах. Поскольку возникло желание смахнуть из сознания прошлое и заменить давно надоевшие эпизоды новыми. Удалось? Удалось полностью.

Пусть и нам повезет. Мы умрем, сядем в веселую ослепительную машинку (гуди, гуди, отражайся в весенних витринах, пугай прохожих), там нам предложат покурить. Но мы не захотим.

Сумасшедшие бобры

Недавно сидел в гостях (прекрасный дом, три этажа, картины хозяина на стенах, картины его бывшей жены, камин, талантливые умные люди за столом – как же я затесался сюда?) и узнал удивительный факт.

Оказывается, закадровый смех в ситкомах – это смех уже мертвых людей.

Его давно записали, он столько лет лежит в фонотеках – какой смысл записывать новый? Когда тебе про этот смех мертвых людей рассказывают, по спине бежит холодок восторга.

То есть эти люди – не люди, пыль. Этот смех уже не смех – эхо.

Так это же про поэзию.

Ну надевала женщина с узким телом на левую руку перчатку с правой руки (или наоборот, какая разница – все равно этот трюк не повторить, даже с варежками, куда уж там с перчатками, ну не шла же она со вздувшимся пузиком лайковой перчатки на ладони), но нам-то что? Теперь эта мертвая перчатка-лягушка, этот призрак никогда не надетой перчатки всегда с нами.

И все льет и льет хозяйка из бутылки струю золотистого меда, причем так долго, что можно проговорить целое сложноподчиненное предложение. Но почему мед в бутылке? Это же неудобно. Он должен быть в банке или в кадушке. И вообще, почему она говорит такую странную фразу? Что за жеманство? Уж не сестра ли она той женщине с перепутанными перчатками? Но и это тоже уже неважно – тягучая струя меда навсегда с нами.

Странные ломаные слова. Вывороченные мысли. Призрачные придуманные жизни.

И это самое большое чудо поэзии.

«Главное иметь нахальство знать, что это стихи» – когда-то написал Ян Сатуновский. Все стихотворение – одна строчка. Почему-то не поставлено тире после слова «главное», но мне сейчас интересно другое. Я всегда повторял это стихотворение с ошибкой памяти. «Самое главное – иметь наглость знать, что это стихи». Дописал на одно слово, изменил «нахальство» на «наглость». Мой вариант мне нравится больше. «Г» звучит упоительно грубо, «наглость» короче «нахальства», как шлепок той же перчаткой по лицу, и в стихотворении уже не мелькает нахальный хохолок Хлестакова. Нет, в него вваливается, дыша духами и вином, вечная любовь моей жизни – Настасья Филипповна. (Кстати, кто-нибудь помнит, что она была Барашкова? Я вот до сорока лет не помнил. Но вот же он, агнец, жертвенная овечка, не отведенный господом нож Авраама.) «Я сейчас брошу эти деньги в камин и посмотрю, как ты за моими деньгами в огонь и полезешь».

Это все про