Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Первая дочь сказала, что любит короля больше меда. (Довольный отец ухмыльнулся.) Вторая, не будь дура, сказала, что любит его больше сахара. (И опять румяный король разулыбался.)

А третья – тоненькая девочка, тихая; наверное, слегка не в себе, все думает, думает целый день, цветочки не рвет, в салки французские не играет, в румынскую чехарду не прыгает, чешское детское пиво не пьет, – взяла да и брякнула. «Я люблю тебя, отец, больше соли».

Ну и всё. Отец побагровел, потом грозно поднялся: скандал.

Что там дальше было, я опять, честно говоря, не помню; но знаю, что не могли ее не выгнать с позором, в одном лишь худеньком королевском платьице. И пошла она в ночь, в кофейную тьму из дворца, малолетняя, плачущая. Видела, как засахаренные звезды ей освещают путь. Где-то, по дорогам, не медом намазанным, скиталась, где-то поселилась, голодала, росла, выросла, вышла, как это принято у скиталиц, за принца, через десять лет вернулась неузнанной женой другого короля к отцу (прием там какой-то был, подписание, допустим, столетнего мира) и вот говорит: «Давайте я Вам, достославный король, приготовлю пир на весь мир. Только уж все кушанья я сама стряпать буду».

Чего не сделаешь, когда твой союзник привез такую странную жену (хотя, конечно, и раскрасавицу). И сердце еще почему-то стукает, когда на нее смотришь: но не от старческой похоти, нет, а как-то странно – как будто виделась она тебе давно, среди толпы, ты окликнуть ее хотел, да не успел, позвать ее пытался, да не получилось. Так и оставил ее в черничной темноте щелковской дачи (аллея, колодец, лес, дом, еще один сгоревший дом), с глазами живыми, детскими и как будто все понимающими – даже твое предательство.

В общем, старик-король согласился.

Ну, я думаю, что дальше было, вы уже догадались.

Приготовила молодая королева принимающей стороне множество разноцветных блюд, похожих на наши сны. Вот лебедь, изогнув белоснежную шею, плывет через свой недолгий столовый век, любуясь в желе красотой своего двойника. Вот три поросенка убегают от сделанного из сладких корнеплодов страшного волка, но всё не убегут никак, да и не убежать никому от своей судьбы – нигде про такой удачный побег в книге нашей поросячьей судьбы не написано. Вот высится горой Монблан белоснежный торт (пена безе, волны крема, вишенка цукатов). А вот поднесли поварята (ради традиций и смеха) даже средневековый пирог: разрежь его, а оттуда – живые скворцы.

Но что в рот король на пиру ни возьмет – все выплюнет. Пирог отвратительный, цесарка ужасная, и даже торт так себе. Все сладкое, приторное, все как в вечной патоке пошлости вымазано. Даже мясо и то в варенье плавает.

«Что же ты так плохо готовишь, деточка?» – спрашивает он ее.

«Это не я плохо готовлю, король-батюшка, – отвечает она. – Просто там нигде, даже в торте, нет ни крупинки соли».

…Летит-летит стрекоза, улетает, но нам уже не до нее. Я понимаю, откуда эта сказка про соль и сахар возникла. Это все понимают. Соляные бунты, высокие цены на соль, венецианец Марко Поло, вернувшийся из Китая и утверждавший, что китайские деньги в XIII веке «чеканились» именно из нее.

Пусть так. Но к моменту, как записали эту соленую сказку про трех дочерей, сказка уже потеряла свой реальный исторический торговый хвост. Просто – без соли невкусно. Все невкусно. Ну кроме чая с медом. Это только деревенские простаки «кушают» твердые французские сыры с огурцом и помидором. Мы, настоящие европейцы, едим пряные и соленые сыры только со сладким мармеладом. Сладкому требуется соль. Как нашей тянущейся карамели любви требуется, чтобы ее немного присолили.

Но однажды твоя жизнь качнется, как и обещано, влево. Так с ней бывает. Шла наша жизнь, шла, шла и прошла.

Я вам клянусь: я здесь бывала!

Бежала, позабыв дышать.

Завидев снежного болвана,

вздыхала, замедляла шаг.

Непрочный памятник мгновенью,

снег рукотворный на снегу,

как ты, жива на миг, а верю,

что жар весны превозмогу.

<…>

Так я жила былой зимою.

Ночь разрасталась, как сирень,

и все играла надо мною

печали сильная свирель.

Был дом на берегу бульвара.

Не только был, но ныне есть.

Зачем твержу: я здесь бывала,

а не твержу: я ныне здесь?

Еще жива, еще любима,

все это мне сейчас дано,

а кажется, что это было

и кончилось давным-давно.

Белла Ахмадулина. «Дом»

Варил тут пельмени, все положил: соль, перец горошком, лавровый лист – и вдруг, когда все закипело, бухнул туда чайную ложку сахарного песка. Вот никогда в голову не приходило, а тут как озарение: сладкая нота пойдет и к тесту, и к мясу.

Это был прорыв.

Ты крупно солишь меня, Господи. Я уже больше не могу. Хватит ее, соли.

Дай немного сахарку. Дай мне вместо большой кастрюли маленькую светло-зеленую чашку. И тот дом на «Соколе», и на Каширке, и на «Бауманской», и в Лондоне, и пятый дом в древесной дымке, и чьи-то руки и губы, и эти руки и губы (я помню их по именам), и те, и те.

Я выпью из салатовой чашки того давнишнего горького кофе, который и не живет столько. Потом посмотрю на донышко – а там корочка. И корочка-то – золотая.

Соль не сахар. Соль растворится без остатка. Все наши слезы уйдут, останется только сладость на дне чашки. Сахар нашей жизни. Хорошо, что мы не до конца его размешали.

Что же ты наделал, мой маленький?

Все люди в нашей жизни – эпизоды. Пусть прекрасные, пусть долгие, солнечные, пусть мы их иногда хотим пересмотреть, но эпизоды.

Эпизод – это не всегда маленькая сцена.

Так современные актеры часто спрашивают друг друга: «Сколько у тебя в том сериале эпизодов?» Это значит, в скольких сериях ты появляешься. Эпизод – это сюжет, законченная история. Серия может содержать несколько эпизодов – и наоборот: эпизод может длиться на протяжении нескольких серий.

Но в любом случае – это рано или поздно закончится. Не закончишься только ты: главный герой. Точнее, закончишься вместе с сериалом. И в памяти не останется ничего, кроме беды и любви.

Недавно стал пересматривать «Доктора Хауса».