Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Он совершенно библейский: там течение всего сюжета – про изгнание из рая, про искушения, про иуд, про стояния Иакова в ночи, про богоборчество, про гордыню (главный герой неслучайно хромает). Там даже всемирный потоп есть, который в больнице доктор Хаус устроил.

Но я, как всегда, обратил внимание на мелочь, на разноцветную ерунду. У почти всех главных героев сериала «Доктор Хаус», кроме чернокожего доктора и доктора Уилсона (чуть не написал «Ватсона»), ярко-голубые глаза. И я даже понимаю, почему. Голубая радужка эффектней смотрится на экране: сама по себе «играет».

…4 сентября 1946-го Зощенко и Ахматова были исключены из Союза писателей. И вдруг я подумал: интересно, у этих героев одного долгого сериала, который потом раздвоился на два самостоятельных, один с относительно счастливым концом, другой – с черным, мрачным, – какие у них были глаза? Кто из них «эффектнее» бы смотрелся на экране?

Выяснилось, что опять победила Ахматова.

У нее были удивительные глаза: они как будто меняли цвет. Кто-то говорил, что глаза у нее серые, кто-то утверждал, что зеленые, а третьи – что небесно-голубые. Вот и пойди разберись.

У Зощенко же были обычные карие.

Даниил Гранин вспоминал:

…узкое смугловатое лицо писателя привлекало какой-то старомодной мужской красотой. Маленький рот с белыми ровными зубами редко складывался в мягкую улыбку. У него были темно-карие задумчивые глаза и маленькие руки.

Рассказывают, что, когда Леонид Утесов пришел к нему на квартиру, в доме на канале Грибоедова, Зощенко сказал ему:

– Ты знаешь, твой звонок был первым. Мне теперь никто не звонит. Когда я встречаю знакомых на улице, некоторые из них, проходя мимо меня, разглядывают вывески на Невском так внимательно, будто видят их впервые. А недавно я столкнулся в переулке с писателем, хорошо знакомым, и поздоровался с ним. Автоматически. Тот на мгновение остолбенел, потом стремглав перебежал на другую сторону с криком: «Не погуби! Я не знаю тебя!» Со мной теперь опасно водить знакомство.

Кажется, та же Ахматова в свои уже благополучные времена говорила, что мемуары, где воспроизводится полностью прямая речь героя или героини воспоминаний, должны быть уголовно наказуемы.

Так ли сказал Зощенко, не так, уже не проверить. Но эпизод шевелящийся. Стоит Зощенко, смотрит через проезжую часть своими карими глазами, как бежит от него его еще недавний знакомый. Вот и раззнакомились.

Моя приятельница по одной из интернет-сетей рассказала недавно:

Я вспомнила реальную историю с Зощенко. Она часто вспоминается в мемуарах. По улице бегал мужик с саблей, то ли пьяный, то ли сумасшедший. Все в ужасе разбегались, чтобы не попасть ему под горячую руку. Зощенко же специально подошел. Сказал мужику что-то. Мужик, который уже готов был рубануть, замер с саблей в руке. Тут его и «повязали». В «Фаталисте» Лермонтова Вулич тоже идет навстречу казаку с саблей, зарубившему свинью, и спрашивает: «Чего ты, братец, ищешь?» А казак говорит: «Тебя!» И рубит его от затылка до сердца саблей.

Как интересно: судьба все время что-то несет в руке. У Тарковского она крадется, как сумасшедший с бритвою. У Булгакова – как убийца с финским ножом. А вот у Зощенко – сабля.

«Швых», – сказала сабля в Постановлении, и нет капитана, когда-то представленного к ордену Святого Владимира IV степени с мечами и бантом.

Кстати, вы помните, какое именно стихотворение, «полное пессимизма», попало на глаза начальнику управления пропаганды и агитации ЦК Георгию Александрову и его заместителю Александру Еголину, подготовившим потом докладную записку «О неудовлетворительном состоянии журналов “Звезда” и “Ленинград” от 7 августа 1946 года»?

Это стихотворение «Вроде монолога».

Я даже удивился: не помню такого стихотворения. А когда открыл, сразу узнал: отлично я его помню. Именно там «действительность представляется мрачной и зловещей».

Так вот он – тот осенний пейзаж,

Которого я так всю жизнь боялась:

И небо – как пылающая бездна,

И звуки города – как с того света

Услышанные, чуждые навеки.

Как будто все, с чем я внутри себя

Всю жизнь боролась, получило жизнь

Отдельную и воплотилось в эти

Слепые стены, в этот черный сад…

А в ту минуту за плечом моим

Мой бывший дом еще следил за мною

Прищуренным, неблагосклонным оком,

Тем навсегда мне памятным окном.

Пятнадцать лет – пятнадцатью веками

Гранитными как будто притворились,

Но и сама была я как гранит:

Теперь моли, терзайся, называй

Морской царевной. Все равно. Не надо…

Но надо было мне себя уверить,

Что это все случалось много раз,

И не со мной одной – с другими тоже, —

И даже хуже. Нет, не хуже – лучше.

И голос мой – и это, верно, было

Всего страшней – сказал из темноты:

«Пятнадцать лет назад ты песней

Встречала этот день, ты небеса,

И хоры звезд, и хоры вод молила

Приветствовать торжественную встречу

С тем, от кого сегодня ты ушла…

Так вот твоя серебряная свадьба:

Зови гостей, красуйся, торжествуй!»

Анна Ахматова

Господи. Так это ж всего лишь любовное стихотворение, разбитое сердце, бла-бла-бла, лирический женский эпизод.

…У меня есть подруга, женщина сложной мистической судьбы, похожая на героинь Зощенко и Ахматовой одновременно. То у нее видения какие-то, шорохи, треньканье шпор, бесконечные морские царевны, то самый что ни на есть дух земли, окраины, внутренние коммуналки, зощенковский карий зрачок. Хотя, в сущности, и Ахматова, и Зощенко смотрели в одну и ту же бездну. Как тогда, когда Зощенко шел домой – и вдруг необычайная картина библейского почти наводнения, похожая на одну из галлюцинаций Хауса: «Вода выступает изо всех люков и стремительно заливает мостовую. Снова по воде я иду домой… Ужасное зрелище».

Так вот, Марианна (а это именно она: тонкая талия, огромные прозрачные крылья-накидки) рассказала недавно: «Отец моего приятеля, уже работая вольнонаемным в каком-то городке недалеко от одного советского лагеря, возил оттуда в город хлеб, его пекли заключенные, на всю округу. Однажды он встал в колонне машин, ждавших пропуска на КПП, и вдруг увидел, как какая-то женщина, тоже жившая на вольном поселении, видимо, приехавшая сюда к сыну, стояла у проволоки и кричала в толпу зэков (надо сказать, что зэки там были не политические, а так, все по бытовым и уголовным статьям): «Что же ты наделал! Ты отца своей тюрьмой убил, свел в могилу! Как же так? Как же