Синдром отмены - Виктория Сталь

Герман посмотрел на свои руки. Те самые, которые сегодня сомкнулись на её горле. Те самые, которые вчера держали её ладонь. Те самые, которые завтра будут держать оружие, чтобы защитить её. Он сжал их в кулаки, медленно, до побелевших костяшек. Потом разжал.

— Я выберу её версию, — сказал он.

— Правильно.

— Но я не забуду свою.

— И это правильно.

Герман долго молчал. Огонь в камине почти прогорел, только угли ещё тлели, красные и золотые, как засыпающий зверь.

— Я не знаю, как жить с тем, что я сделал, — сказал он наконец.

— С тем, что чуть не убил её?

— Нет. С тем, что я убивал. Раньше. Годами. Тех, кого приказывали. Я не считал. Не запоминал лиц. Они были просто целями. Но теперь... теперь я вижу их. Во сне. Иногда когда не сплю. Они смотрят на меня. И я не знаю, что им сказать.

Кирьян помолчал. Потом сказал, медленно, как будто каждое слово было камнем, который он доставал из глубины:

— Ты хочешь знать, что я думаю?

— Да.

— Я думаю, что ты им ничего не должен говорить. Потому что они мертвы. А мёртвым не нужны слова. Мёртвым нужно только одно, чтобы их смерть что-то значила. Не для них. Для живых.

— И что значит их смерть?

— Это решать тебе. Ты можешь провести остаток жизни, истязая себя виной. И тогда их смерть будет значить только то, что одним убийцей стало больше. А можешь использовать то, чему тебя научили, чтобы защищать. Спасать. Охранять. И тогда их смерть станет частью чего-то большего. Не искуплением, искупления не бывает. Но смыслом. Тем смыслом, который ты сам в это вложишь.

Герман поднял голову. Посмотрел на Кирьяна.

— Ты говоришь как священник.

— Я говорю как человек, который убивал. Не так много, как ты. Но убивал. И я сделал выбор. Не тот, который стирает прошлое, его не стереть. А тот, который даёт будущему шанс.

— Какой шанс?

— Шанс быть другим. Не тем, кем тебя сделали. А тем, кем ты сам решил стать.

Герман кивнул. Медленно. Но в этом кивке было что-то новое. Не согласие, принятие. Принятие того, что прошлое не исчезнет. Но оно может стать фундаментом. Не тюрьмой. Фундаментом, на котором можно построить что-то другое.

— Я хочу стать тем, кто защищает, — сказал он.

— Ты уже стал.

— Нет. Я только учусь.

— Это и значит стал. Тот, кто учится, уже не тот, кем был.

Огонь прогорел до углей. Кирьян подбросил ещё одно полено, последнее из связки, которую они нашли в подвале. Завтра нужно будет идти за дровами в лес. Завтра нужно будет думать о связи с Мартой, о плане дальнейших действий, о том, как долго они смогут оставаться в этом доме незамеченными. Завтра будет много дел.

Но сегодня была ночь. И разговор. И тишина.

— Расскажи мне о Мике, — попросил вдруг Герман.

— Что именно?

— Как ты его нашёл. Я слышал версию для Эли. Теперь расскажи настоящую.

Кирьян усмехнулся.

— А ты наблюдательный.

— Меня учили.

— Настоящая версия... — Кирьян помолчал. — Настоящая версия, он пытался взломать счета Романовых. Не из интереса, из мести. У него был брат. Старший. Работал на Александра, мелкая сошка, что-то связанное с логистикой. И однажды он увидел то, чего не должен был видеть. Его убрали. Инсценировали самоубийство. Мика знал, что это не самоубийство. Он начал копать и докопался. Его вычислили. Когда я нашёл его в серверной, он был не просто напуган, он был обречён. За ним уже ехали. Я вытащил его за пять минут до того, как туда ворвались люди Александра.

— Поэтому он помогает нам.

— Да. Это личное. Как и у тебя. Как и у меня. Как и у Эли. Мы все здесь, потому что Александр Романов перешёл дорогу каждому из нас. Он не просто враг. Он точка пересечения. И когда-нибудь мы доберёмся до него.

Герман кивнул. Медленно. Обдуманно.

— Доберёмся.

— Но не сегодня.

— Не сегодня.

Кирьян встал, потянулся, размял затёкшие плечи. Подошёл к окну, выглянул в темноту. Лес стоял чёрный и тихий, только где-то далеко, на трассе, мелькнули чьи-то фары и исчезли.

— Знаешь, что я понял за эти годы? — сказал он, не оборачиваясь. — Мы все приходим в этот мир сломанными. Кого-то ломают люди, как тебя. Кого-то обстоятельства, как меня. Кого-то одиночество, как Мику. Кого-то жестокость, как Элю. Но это не конец. Сломанное можно собрать. Не так, как было, по-другому. Может быть, с трещинами. Может быть, с зазорами. Но собрать.

— Как этот дом, — сказал Герман.

Кирьян обернулся.

— Что?

— Ты сказал: сломанное можно собрать. Этот дом был сломан. Лесник умер, крыша текла, печь не работала. А теперь здесь живут люди. И печь греет. И крыша держит. Его не починили до конца, вон, в углу всё ещё капает, когда сильный дождь, и половицы скрипят. Но он стоит. И выполняет свою работу. Он дом. Не дворец. Не крепость. Но дом.

Кирьян посмотрел на него долгим взглядом. Потом на стены, на печь, на потолочные балки, потемневшие от времени. Усмехнулся.

— Хорошая метафора.

— Я не знаю, что такое «метафора».

— Это когда говоришь одно, а имеешь в виду другое.

— Тогда да. Хорошая метафора.

— Чёрт возьми, — Кирьян покачал головой. — Ты только что пошутил?

— Нет.

— Пошутил. Определённо пошутил.

— Я не умею шутить.

— Уже умеешь.

Герман не ответил. Но уголок его изуродованного рта, того самого, который она целовала вчера, чуть дрогнул. Не улыбка. Но что-то очень близкое.

В дверях появился Мика. Заспанный, взлохмаченный, в съехавших набок очках.

— Я, кажется, пропустил что-то важное, — пробормотал он. — Вы тут сидите, разговариваете, как два философа. А я на чердаке паука прибил. Вот такого, — он развёл руки, показывая размер. — И никто не пришёл меня спасать.

— Ты же сам говорил, что не умеешь бояться, — сказал Кирьян.

— Я умею не бояться кода. А пауки, это другое.

— Паук был ядовитый?

— Откуда я знаю?! Я не спрашивал! Он просто был огромный!

Герман посмотрел на Мику. Потом