Синдром отмены - Виктория Сталь

Он вошёл. Медленно, бесконечно осторожно, глядя в глаза. Она была узкой и влажной, и её мышцы сжались вокруг него, принимая. Он замер, давая ей привыкнуть. Она кивнула:

— Дальше.

Он начал двигаться, сначала медленно, почти мучительно, потом чуть быстрее, поймав ритм, который подсказывало её тело. Она стонала в голос, не сдерживаясь, потому что здесь не было никого, кто мог бы наказать за громкий звук. Здесь был только он. И она. И это было правильно.

— Глубже... да... вот так...

Он держал её за бёдра, не грубо, но крепко, и каждый толчок отдавался в ней волной. Она чувствовала, как он растягивает её, заполняет целиком, и от этого чувства, не боли, а наполненности, у неё снова наворачивались слёзы. Она плакала и стонала одновременно, и он, увидев слёзы, замедлился:

— Больно?

— Нет... нет... это хорошо... это так хорошо... не останавливайся...

Он не остановился. Он наращивал темп, но не так, как делал бы это в бою: резко, безжалостно. Он делал это так, как делал всё для неё, с оглядкой, с вопросом в глазах, с готовностью замереть в любой момент. И от этого она отзывалась ещё сильнее, потому что знала: он не возьмёт больше, чем она готова дать.

Она кончила второй раз, уже на его члене, с громким, протяжным стоном, который перешёл в почти беззвучный шёпот. Её тело содрогалось, мышцы пульсировали вокруг него, и этого хватило, чтобы он сорвался следом. Он попытался выйти, она обхватила его ногами и не пустила.

— В меня. Я хочу.

Он кончил с низким утробным рыком, уткнувшись лицом в её плечо, и она чувствовала, как горячая пульсация разливается внутри. Это было первобытно. Это было честно. Это было их.

Они лежали, сплетённые, мокрые, дрожащие. Его член ещё был внутри неё, мягкий, тёплый. Она не хотела его отпускать. Он не хотел уходить. Так они и лежали, восстанавливая дыхание, слушая, как дождь стихает за окном, как потрескивают дрова в печи.

— Знаешь, что он делал? — спросила она в темноту. — Он заставлял меня благодарить. После всего. «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня, такую никчёмную». И я говорила. Потому что если бы не сказала, бил. Или запирал в подвале. Или приводил охрану. Я говорила это столько раз, что начала верить.

Герман сжал её ладонь.

— Ты не никчёмная.

— Теперь знаю. А сегодня... когда ты вошёл в меня... я поняла: я ничего тебе не должна. Ты не требовал. Ты спрашивал. Ты ждал. Ты боялся сделать больно. Я не знала, что так бывает. Я думала, близость, это всегда боль. А она вот такая. Тёплая. Моя.

— Твоя, — повторил он. — И моя. Если позволишь.

— Уже позволила.

Она повернулась к нему лицом. Прижалась всем телом.

— Я боюсь, что он сломал меня. Что я никогда не буду нормальной.

— Я тоже не нормальный. Но вместе, может быть... Может быть, мы сможем.

Она улыбнулась в темноте.

— Ты только что трахнул меня так, что я кончила дважды. По-моему, мы уже смогли.

Он издал звук, что-то среднее между смешком и выдохом.

— Это было не «трахнул». Это было другое.

— А как бы ты назвал?

— Я не знаю. Я не знаю слов для этого.

— Тогда придумаем. Вместе.

Она закрыла глаза. Его сердце билось ровно. Его рука лежала на её спине. Его семя ещё было внутри неё, тёплое, живое. И впервые за три месяца она чувствовала себя не грязной. Не использованной. А любимой. Желанной. Своей.

— Герман, — прошептала она.

— Да.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Скажи это.

Он помолчал. Потом сказал, хрипло, с трудом, как будто слова были камнями, которые он вытаскивал из груди:

— Я люблю тебя.

И это было самое честное, самое трудное, самое прекрасное, что он когда-либо говорил.

Они лежали в тишине минут десять, может, пятнадцать. Эля уже начала проваливаться в дрёму, когда почувствовала, как его пальцы снова задвигались, на этот раз не робко, а увереннее. Он провёл ладонью по её животу, спустился ниже, к лобку. Она открыла глаза.

— Ты ещё хочешь? — спросила она с лёгким удивлением.

— Да.

— Уже? Так быстро?

— Я восстанавливаюсь быстрее обычного человека. Нас учили этому. Боевая готовность. Ты должен быть способен драться сразу после... — он запнулся. — После всего.

— После секса?

— Да.

Она усмехнулась.

— Церберов учат трахаться и сразу в бой?

— Нас учат выживать. Секс, это уязвимость. Если ты расслаблен, ты мёртв. Поэтому нас учили восстанавливаться быстро.

— Мрачно. Но сейчас это очень кстати.

Она потянулась к нему, но он мягко перехватил её руку.

— Теперь я, — сказал он. — Ты вела в первый раз. Теперь я хочу сам.

Она замерла. Это было новое. Раньше он всегда ждал её указаний. Всегда спрашивал разрешения. А теперь предлагал сам. Она почувствовала, как внутри что-то переворачивается, не страх, а предвкушение.

— Хорошо, — сказала она. — Веди.

Он перевернул её на живот, мягко, но уверенно. Она почувствовала его ладони на своих ягодицах, он мял их, разводил, гладил большими пальцами внутреннюю сторону бёдер. Она уткнулась лицом в подушку и застонала. Он наклонился и поцеловал её в поясницу, туда, где кончался позвоночник и начиналась округлость зада. Потом провёл языком ниже, между ягодиц. Она вздрогнула.

— Там... я не знаю...

— Я остановлюсь. Если скажешь.

Он ждал. Она дышала часто, сердце колотилось. Это было новое, неизведанное, Александр никогда не прикасался к ней там, разве что чтобы унизить. А Герман... он просто изучал. Пробовал. Спрашивал телом.

— Продолжай, — выдохнула она.

Он провёл языком ещё раз, медленно, влажно. Она застонала громче. Он развёл её ягодицы и скользнул языком в узкую, тугую впадинку. Она вцепилась в подушку. Это было странно. Стыдно. И возбуждающе до дрожи.

— Тебе нравится? — спросил он, отрываясь на секунду.

— Да... чёрт... да...

Он перевернул её обратно на спину. Его член снова стоял, твёрдый, влажный от смазки. Он приставил головку к её входу, но не вошёл, просто водил по складкам, размазывая влагу. Она извивалась под ним, подавалась бёдрами, пыталась насадиться сама. Он не давал.

— Скажи, что хочешь, — сказал он.

— Хочу тебя внутри.

— Как?

— Глубоко. Сильно. Трахни меня.

Он вошёл,