Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

год там этак, в какой-нибудь так праздничный день царский, или на именины чьи-нибудь, так мало того, что генералам-то всем большим придворным по кресту да по звезде подарит, да лентами их разукрасит, фрейлинам-то пришпилит по звезде; а для первого-то дня праздника, так и дрянцу-то всю – нас-то, например, задворников – и то всех обделит: кого чинами, кого деньгами; да еще что-о? – до гроба этого не забуду – эх, как теперь помню! и я подошел с прочими – сам христосовался с нами!»

«Фу, ты Господи! какой царь-то у вас, просто чудо!» – думает Вася.

И эта последняя весть так изумляет всю дворню, что даже сам форейтор Микишка, и тот останавливается с разинутым ртом, и тот произносит очень явственно: «Э!..» Между тем как всей дворне известно было, что Микишка с роду ничему не дивился, да и не имел этого глупого обыкновения. Сама старая Ионовна, и та призадумалась и вздохнула; тятя с мамой уставились и смотрели в землю; а Вася маленький только и думает о том, как бы ему скорее вырасти, отучиться, бросить тятю и милую маму, и уйти туда к царю в ламповщики.

А дяденька после таких правдивых рассказов обыкновенно на время перестает говорить о Питере, берет гитару и так плавно и нежно начинает распевать: «Боже царя храни», – гораздо лучше самого Василия Иваныча, – басом еще.

Петербургский человек, как будто желая подманить Васю в свой волшебный Питер, начнет еще иной раз рассказывать Павлу Кузьмичу и об удовольствиях столицы: о том, например, как часто бывал он в итальянской опере и театре; о том, как так страшно дорого платят за одно место и за один вечер те, кто садится к представлению ближе, и, напротив, как мало и дешево платил он сам, потому что садился в раек, и выбирал себе такое славное место, откуда все видно, как с колокольни.

– Хотя, – говорит, – и не разберешь, что там впереди, за версту от тебя, поют и говорят актеры, ну а все-таки так хорошо, что этого нельзя никакими манерами и пересказать; ничего этакого нет здесь, да и быть не может, да и представить себе нельзя, как хорошо там на театре! Другая шельма так выведет голоском да пискнет на конце, что весь театр, так и заревет фору, – точно сбесятся все. А эти плясуньи, черт бы их ободрал, такие выделывают ногами финтифлюшки перед публикой, – просто уж только рукой махни! Другая, проклятая, обе ноги задирает враз выше головы!..

– Тьфу, какая скверность! – плюнула неутерпевшая мама, а Ионовна так даже перекрестилась и прошептала: «С нами крестная сила!»

– Э, нет, нареченная кумушка, ты погоди – не плюйся: я сам сперва также думал, что это скверность, а тут как раскусил эту штуку, так вышла просто – прелесть. Во-первых, они все в штанишках, – значит тут, нет ничего этакого такого… а во-вторых, ты себе представить не можешь, какие она штукенции вырабатывает обеими ногами, – просто мое почтение! Засмотришься на все.

– Ну, да вы ведь все таковские: вам бы только погоготать было над чем. А по-моему, так женщине все-таки не приходится так кобениться перед мужчиной.

– Напрасно ты так думаешь! она вовсе не кобенится, а это уж танец такой выдуман, – по театральному.

– Черт, я думаю, выдумывал там и танцы-то ваши, прости Господи!

– Да уж черт ли, дьявол ли, я не знаю наверное, который из них; знаю только, что танцовщица на сцене делает чичайно привлекательный вид. Самые старики со звездами, у которых плешь вот с это решето, и те все выскакивают из кресел, как пробки, да стучат теплыми сапогами.

– Да, рассказывай. Я думаю, там и старики-то ваши почтенные такие, что ой-ой… Свистни только девка-халда, так, поди, любой готов пуститься с ней в присядку не только в театре, хоть перед храмом божьим!..

– Есть тот грех – и это бывает: ну, за то там пляшут и перед гробовой доской; живут весело!

– Ну, до смерти пляшут, так когда невесело жить? В могилах-то там не поют ли хоть песни?

– Этого наверно не могу тебе сказать, кума, – не знаю.

Веселый петербургский человек, после этого ответа, о чем-то слегка задумался; но тотчас-же очнувшись, по-прежнему стал весело продолжать свой рассказ.

– А какие там, братец ты мой, холщовые небеса представляют на театре, – говорил петербургский человек, обращаясь с речью своей более к Павлу Кузьмичу, – или теперича волны морские из досок устроют, так с непривычки-то просто ты не различишь их с настоящими!

– Вот как?

– Право, не различишь. Дождик у них, у чертей, как настоящий, так и зашумит, как вон у нас здесь днем, да еще что? – представь себе это: не сухой, а настоящий, как есть, мокрый дождик, так и польет сверху на сцену ливнем.

– Что за шут?.. Ну так всех и перемочит? актеры-то как же? или они прячутся на это время?

– Вот в том-то и штука, что и не прячутся: тут же под дождем стоят, да их не мочит ни капли.

– Это уж какая-то дьявольщина выходит наконец! Ну, как теперича человек стоит под дождем и вдруг его не промочит? Этого не может быть.

– Не может да может – у них, видишь, так уж устроено: машинами, значит, все подделано. – Или теперь еще представят вон дворец самой русалки Лесты. Что это за прелесть такая! просто не выговоришь, как это хорошо: словно пожар какой, так и горит весь золотой бумагой да фольгой. Музыка в это время так, мне кажется, и ревет словно корова с громом. Одних барабанов при ней, так черт знает сколько: так все и зудят, как тревогу. А тут и пойдут еще: и цимбалы жидовские, и бубенчики, и колокольчики, и гремушки, и трещотки, и крякалки еще какие-то, черт их знает, трубы военные. Другая бестия так тебе крякнет в самое ухо – словно буравом просверлит всю голову, – поморщишься только; ну, а ничего – вынесешь! Настоящие знатоки говорят, что без этого нельзя: крякалки, слышь, в хорошей музыке так же нужны, как колокола и турецкие барабаны. Мне вот там понравился больно турецкий-то барабан в Александринском театре: ну, тот уж барабан! – настоящий шельма – пушка; как ухнет, так все и заглушит! За-версту от театра-то раздается: так весь оркестр на нем и выезжает; его уж только и слушай; словно колокол какой-нибудь соборный, так без умолку и гудит! Так же, помню, мне понравились очень какие-то чертовские медные тарелочки: так, бестии, звякают, словно кто в раму, или в сотню стекол кирпичом хватит, канальство! так что и человека-то испужает спервоначала. Вот