Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

говорит, знаю, что за меня Господь накажет. А чего накажет: сам как разбойник, глаза красные, и еще пьян, как сапожник. Вот тебе и накажет Господь! А денежки все-таки ему подай. Тут прачка с тебя теребит столько, что просто волосы становятся дыбом – белье, говорит, у вашего благородия больно было грязно. Хорошо, если еще смазливенькая попадется, так скоро с ней помиришься, а нет, так такой бестия шум подымет, просто пыль коромыслом пойдет, – не отвяжешься от нее. А в ряды там уж и не ходи – не думай, ни-ни – такой соблазн, что просто ни на что не похоже: никак не вытерпишь, хоть безделушку ненужную да купишь. А вот эти треклятые, жидконогие французики-магазинщики – особливо на Невском пришпехте в магазинах – ну так там дерут уж! – живьем, канальство! Перчатишки такие какие-нибудь – так на мизинец-то не напялишь ее, бестию, и кожа-то на ней словно бумажная, тоненькая, так что и носить-то, кажись, нечего, – а смотришь, рубль, полтора, а не то так и два серебрецом! Вот тут так уж ухают наши баре денежки. Так тысячи и летят на какие-нибудь финтифлюшки-финтифлю. У меня там знакомый был из конторы – трубочку ходил ко мне покуривать – так он иногда говаривал: «Верите ли, говорит, все жалованье уходить на одни перчатки!» И это верно – ужасно дорого. Да что перчатки – одни ли так перчатки: булочники там немцы, и те из булок себе выстраивают трехэтажные каменные дома, да выдают дочерей своих замуж за генералов! Вот как-с! Сапожники строят дачи себе, да разъезжают на таких рысаках, что другому барину здесь и во сне не приснится. Ну, а все оттого, что дерут со всех; так без зазрения совести лупмя и лупят! И ведь это не одни сапожники, а все! Попробуй, попроси ты там кого-нибудь сходить куда-нибудь, он и за это слупит с тебя деньги. Да еще что: ну, положим покупаешь ты хоть товар, уж черт бы с ним, и что он берет с тебя дорого, – говорят же ведь у нас здесь «дорого, да мило?» – нет-с: возьмет дорого, да надует тебя и обочтет, да еще отпустит-то с тобой такую чертовщину, что ты и не разберешь после: что это у тебя куплено? За то, все это с улыбками канальскими, разговорцами, да такой божбой, которой и сам дьявол не верит, не только люди. Там есть, например, помойная яма, так-называемая – Щукин двор. Вот уж где пословица-то говорится: «На то щука в море, чтобы карась не дремал». Уж там не дремли карась, – целиком тебя, шельмы, проглотят! штанишки с тебя ходя снимут – не услышишь, крест с шеи отгрызут, если вздумают с тобой похристосоваться на пасху – вот каков там народец православный, – да! Божба у них, так это вместо закуски какой-то, как хлеб солью, так и посыпают, бестии; и надуть кого-нибудь, – так это все равно, что утром помолиться богу: без этого он уж и дня своего не начинает, – тошно ему, если до завтраку не успел обшельмовать человек десяток. Вот туда тоже приезжие олухи царя небесного много спускают своих денежек. – А все приманка на дешевизну. Часы ли без потрохов, сюртук ли без рукавов, брюки ли на одну ногу, или на обе до коленок, сапожки ли щегольские с бумажной подошвой – там все можно купить и сходно, и дешево! С таким почтением все это засунет тебе в карман, бестия, что ты дома и навозу-то не выгребешь в две недели. И дешево, и сердито! Ну, за то уж домой неси, так не тряси, дорогой никому не показывай, а то и сам нахохочешься до слез, да приятель-то твой наплачется с тобой досыта. Уж если купил, примерно, в апраксином, или щукином, хоть мыла кусочек, так неси его до дому в горстке, а в карман не клади – и не думай: мокренько только останется – все уплывет дорогой в Неву, – поэтому верно оно и называется «Невским» по всему Петербургу. Я сам сначала повадился ходить туда покупать фраки. Пять рублей пара, – думаю себе: ведь это шалина, – дешевле пареной репы! – дай хватим и мы? ну, и хватил горяченького до слез! Как принес его домой, голубчика, да как распялил его на себя середи дня-то белого, ну и пошла писать! Гляжу: в спину залеплена такая четвероугольная заплатища, с окошко величиной, как у исправного арестанта; рукав один, правый – красный; левый очутился содранным с ломберного стола – зеленый; фалда одна за каким-то дьяволом – верно для красы, что ли? – приставлена коричневая. Ну, а другую с воротником? – мы как пристально ни разглядывали, – так и не могли рассмотреть, какого она цвету… Называли после черной, потому только, что весь фрак разношерстный куплен был за черный. И только. В другой раз я купил там же себе к светлому празднику лакированные сапоги. И дал еще тогда что-то очень дорого; думаю: «Купить, там купить подороже, а то ведь опять надуют». К заутрени-то пошел в новеньких, а от заутрени-то пришел на своих собственных подошвах; а новенькие-то отклеились да в церкви остались у праздника! Вот и только. А куплено было еще по знакомству: в великую пятницу так, мошенник, распинался предо мной, словно присягу принимал на верность отечеству. Ходил было тут на третий-то день праздника к нему поругаться, и сапоги носил даже напоказ с теми же голенищами и возвратился вспять. Говорю: «Разве не совестно тебе для такого великого праздника?» Только ухмыляется, аршинник бессовестный. Спрашиваю: «Что делать мне теперь с ними?» – «Да что, говорит, делать уже теперь с ними – все сделано; разве вот что, говорит, еще весна теперича идет, так скворешницы из них хорошо устроить». – Каково это вам покажется, слышите? – из пятирублевых-то лакированных сапожков, не надевая их ни разу, скворешницы устроить? – Ну, я тут взял плюнул, да и ушел домой.

Павел Кузьмич тоже молча плюнул и куда-то ушел. А Микишка-форейтор, который никогда и ничему не удивлялся, в этот раз почему-то громче всех прокричал: «Ай-ай! вот так Штукин-двор! да там какие-то черти живут вместо людей!..»

На этом слове точно оборвался рассказ петербургского человека, и затем вся внимательно слушавшая дворня побрела по своим местам, в свои темные, невидимые закоулки.

Петербургский человек, как-то после уж, далеко после описания помойной ямы и Апраксина двора, досказал внимательной дворне о каких-то еще благородных мошенниках петербургских, о которых маленький Вася – и внимательно слушая – ничего не понял; понял только, что дяденька называл их «мазуриками» и