Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

уж как-то и попривык к нему. Ну, а теперь все это как-то к слову уж пришлось. Сделай такую божескую милость, куманек!.. До гроба не забудем, друг, тебя, оба со старухой!.. Хотя оно конечно… я, как видишь, человек… хоша оно… и не того: не больно по науке-то… ну, а все-таки я ведь уж оченно разбираю: вижу наконец, что Асаф совсем не то, что ты. Питерщинка-то, брат, и больно-таки из тебя повыглядывает…

Провинциальный кум после этого дружески потрепал по плечу кума столичного.

– Ну, да об этом что говорить, Павел Кузьмич! Оно само собой разумеется: «Столицу увидать, не мутовку облизать». Там как в солдатах, всему понатрешься да понаучишься. Это дело сторона. Главное – нужно вот твое согласие, а об ребенке что говорить – ребенок глуп: привык он к Асафу – привыкнет и ко мне.

– Слышишь, Вася? – сказала ласковая мама, тютюшкая Ваню. – Хочешь, что ли, учиться-то у дяди? а? – И мама умилительно наложила руку на спину молчаливого Васи, которому в эту минуту представлялись все нагие картинки петербургского человека.

– Э, да уж я знаю, что он хочет! – перебил ее дяденька. – Так, что ли? а? Что, братец, молчишь?

– А ты говори же, – добавила довольная мама.

– Ну, да ведь он лошадь с норовом, его понукать все нужно: разевай рот-от, отвечай, что ли!..

– Говори, братец: молчать нехорошо, – увещевал петербургский.

– Ну-у!.. – заговорил по лошадиному родной.

И Вася тотчас после того начал вытягивать из себя слова.

– Когда же… не хотеться… дяденька? оченно… к вам хочется.

– Ну вот и только, братец! – сказал сияющий петербургский человек. – Наконец, значит, племянник; славно, братец; спасибо тебе, голубчик! Значит, это кончено? Значит, ты завтра у меня начнешь твой класс?

«Глаз?.. – подумал Вася. – Это еще что за штука?» Но дядя не дал ему и подумать хорошенько. Он тотчас спросил племянника:

– Ну, а покажи-ка мне, братец, теперь, как ты пишешь. Вот что посмотрим пока: не испорчена ли у тебя рука?

Вася торопливо вскочил из-за стола, вытянул из своего ларчика за ухо лоскуток бумаги и поднес его торжественно петербургскому человеку. На страничке, по двум графам, крупно и четко было написано так:

«Люпесная Тетника Дария Сименьевна жилаем, тибе добрыва зравия и всякыва благапалучия навеки ниурушимова цилуим тебя все…» и прочие семейные вежливости и нежности.

Это был верх его чистого правописания, потому что Вася любил пощеголять перед родными как слогом, так и изяществом письма.

Дяденька пристально посмотрел на письмо и прямо, и с боку, и сказал наконец, смотря на Васю:

– У тебя испорчена рука.

«Это еще что значит?» – спросил сам себя Вася и при этом искоса посмотрел исподтишка на обе руки, и нашедши, что они обе одинаковы и ни одна не выломлена так, как у генерала на картинке, усомнился, и прошептал: «Правду ли говорит дяденька?»

– Ну, молодец, так завтра ко мне – не забудь. А с Асафом я переговорю сам. – И с этим словом дядя вышел.

Асаф Мироныч к этому времени был взят с оброку во двор, для обшивания самого Василия Иваныча, да верно кстати еще потребовалось какие-нибудь детские ботиночки смастерить, да девкам обувь починить, да сделать на пузырях с пробками, чтоб не боялись мочи, калоши самому Василию Ивановичу, да для главной прислуги по паре сапог отвалять, в числе которых одна была и с востроносыми стерляжьими носками. И вот, как работа была барская, то Асаф Мироныч со своими колодками, шильцами, клещами, шайкой вонючей воды для размачивания кожи, смело поселился, по приказанию Василия Иваныча, в боковой лакейской, и там, постукивая громко молотком и попевая сапожную песню, в синей рубахе и грязном фартуке, с ременным обручиком на голове, как обыкновенный сапожник, рассматривал свой сапожный талант, то есть спускал дратву, варил варом концы и потом отдергивал на обе руки, подшивая на крепко господскую подошву, или, пожалуй, еще и стельку.

А если какой-нибудь господин, гость, не нашедши никого в главной прихожей, заглядывал в боковушку к Асафу и сквозь постукивания и мурлыканья песни выкликивал его: «Эй, человек!» – или просто говорил: «Послушай, братец, а что, ваши дома?» Асаф Мироныч, видя, что ему мешают, и чувствуя, что ему некогда, обертывался обыкновенно к гостю сидя и отвечал так, как будто не его дело: «Дома, сударь, дома-с, пожалуйте вон туда-с, проходите насквозь». – При этом он простодушно махал рукой гостю и приказывал, чтоб тот проходил мимо – насквозь. Если же видел, что гость подавал ему визитную свою карту, то отвечал запросто: «Положьте тут где-нибудь, руки-то у меня больно не того… не совсем чисты, знаете – я после доложу-с». – «Слушаю-с», – обыкновенно заканчивал он глухо, и затем начинал опять постукивать и попевать. А Василию Иванычу всегда жаловался на гостей так: «Напрасно, сударь, изволите гневаться, что работа идет теперича не спешно, по евтой самой причине, что я допрежь того докладывал вашей милости, что нельзя тут мне теперича работать; хоша в гостиную изволите посадить, – все единственно: и там равномерно так же будет, по евтому самому, что всеконечно отрывают от дела-с, мешают-с больно часто: приезд велик-с у вас!»

– Послушай, брат Асаф! – сказал вошедший в боковушку питерский дядя. – Передай мне нашего Василия поучиться?..

– Что же? оченно хорошо-с, извольте… Оно конечно, что же: историю он у меня вытвердил твердо, псалтырь тоже почти весь наизусть валяет; ну, а вы совсем не то: конечно человек питерский! ряхметики, грамматики так все – они, одно слово, как пять пальцев известны, – чего уже говорить об этом! Ну вот тоже тепереча и художеством этаким всяким завиваетесь. Он же этакой пронзительный мальчишка, сметливый на все этакое, ну и понатрется кое-чему около вас. Возьмите, возьмите, что ж?.. для чего не взять? Я ведь, оно тоже, конечно, могу и других найти, если найдутся. Агапынька, вон Перепелкиных внучек, в третьем году у меня тоже выучился читать грамоту; ну теперича подчаянно еще навернется кто-нибудь… Что ж, ничего – по мне, пожалуй, берите! я ведь за хвост его не держу.

– Благодарствуй! – сказал слушающий отовсюду похвалы дяденька столичный и протянул после того руку нестоличному Асафу, но все-таки человеку с достоинством, такому человеку, который был и сапожник, и лакей, а по нужде так даже и учитель.

Впрочем, петербургский человек был совершенно уверен в том, что Асаф непременно согласится на его просьбу, потому что с Асафом они уже снюхались и сделались закадычные друзья, почти на ты: с Асафом они часто (как только улягутся спать господа) ночи насквозь резались в три листка с бардадымом[13], фалей