Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

спорил с ярославскими плотниками о постройке мостов поперек реки, а не вдоль, и о постройке тротуаров вдоль улицы, а не поперек; а в технике был до того силен, что от него далеко летели щепки и чурбаны, когда он, вместо ярославского подрядчика, сам отхватывал что-нибудь скоблем или топором, – между тем как кончившая курс барышня в обеих этих науках решительно уж не смыслила ни уха, ни рыла! В заключение, ученый Васин дядя привез с собою из Питера такие чертежи и проекты судов с колпаками, да котлов с паровиками, что называл их не иначе, как умными вещами, о которых кончившая курс губернская барышня не только никакого не имела понятия, а даже самую бумагу-то, на которой они были нарисованы, считала годной только на папильотки, да на зашпиливание вышитых по канве туфлей со звездочками.

Что же касается до практики, то какая бы ни была эта барышня, хотя бы окончившая всевозможные курсы, все-таки ей и во всю жизнь не сделаться на столько практичной, как был практичен петербургский человек в некоторых частях человеческих знаний и в особенности в механике. Он, например, по приезде тотчас разобрал часы, которые столько лет хранились под серо-бархатным колпаком пыли, обдул их, потер и заставил наконец идти и показывать не только один вечный шестой час, – заставил высовываться из них деревянную кукушку, и лайковым горлом аккуратно, по-немецки, куковать все двенадцать часов, чему дивился не только Вася, а даже и отец его, Павел Кузьмич. Сам Павел Кузьмич, посматривая на мудреный часовой механизм и покачивая головой, тихо проговаривал: «Ай-ай, какой ты, брат, Ерофеич, дотошный до всего!» А петербургский дядя принялся после того устраивать еще, в барской бане, кожух в предбаннике, и устроил его так, что при каждом отворении двери западня этого кожуха поднималась вверх, и пар, вместо того, чтобы ползать по потолку предбанника, да капать оттуда черт знает какою-то гадостью в лицо самого Василия Ивановича барина, теперь, по приказанию петербургского механика, выползал весь в дыру на подволоку, а оттуда в слуховое окно на улицу, и там уже капал, как ему угодно, лишь бы подальше от барского лица. Этому дивились уже не один Павел Кузьмич с Васей, а вся перепарившаяся в бане дворня. Все голые мужики и бабы останавливались перед этой хитрой штукой и, посматривая вверх, проговаривали с изумлением: «Ай-ай! он должно быть башка мозголовая: какую тут восстановил, брат, дьявольщину!» Но петербургский человек и похвалой всей дворни остался все-таки недоволен, потому что после всего этого он принялся еще устраивать какое-то хитроременное сверло для сверления стали, да модель какой-то самодвижной ветряной мельницы. И в своей комнатке наверху, где жил до этого степенный отшельник Федосей Лупыч – такую развел пропасть колес, валов, зубцов, шестерней, и такую выстроил из всего этого чертовщину, что на весь его треск, скрип, лом и стукотню, от сделанного русским топором механизма, часто прибегал к нему наверх сам испуганный Василий Иваныч-барин – и тот в свою очередь приговаривал: «Ерофеич! что ты, братец, как развозился с твоими колесами? Это беда, ей-богу, с тобой! ты у меня и дрова-то все переведешь на свои машины; топить-то нам с тобой нечем будет». На что Ерофеич всегда почти отвечал так: «Ничего, сударь, много еще их». А Василий Иваныч после того торопливо уходил на половину жены своей и рассказывал ей о чудесах, которые сотворил там, наверху, петербургский человек, и затем оба они приходили наверх еще подивиться на крепостного своего инженера-механика.

Что же, смотря на все это, должен был чувствовать Вася? Ответ очень короток: начиная от этой чертовщины – колес, до самого воска модного стерляжьего петербургского сапога – все влекло Васю непостижимой силой к такому чудному петербургскому дяде.

Было время, когда Вася не мог обойтись без того, чтобы не бегать по улице тройкой, не кувыркаться турманом на сеновале, не лазить по-кошачьи и не делать всевозможных, а иногда и невероятных шалостей, могущих прийти в голову только изобретательному и свободному уличному мальчишке, – теперь он стал совсем не тот.

Было время, когда Вася с поникнутой головой грустно и медленно полз на тот же самый верх к крестному учиться, – скука и тоска преследовали его там, и много-много слез было пролито на этом ненавистном верху! теперь совсем стало не то. Теперь, тот же самый Вася, только окончит свое форменное ученье у Асафа, не запрягая Азора в корень и Джулки на пристяжку, весело бежит на тот же самый верх, даже норовит набежать на него с одного маху: то есть, не переводя духу и растопыривая крошечные свои ноженки на три и на четыре ступени. Бежит он туда затем, чтобы подробно выглядеть и рассмотреть, как его дядя-машинный устраивает там свои машины, как его дядя-архитектор рисует свои питерские дворцовские планы, как наконец его дядя-красильщик раскрашивает черносажные свои картинки, да такие нагие картинки петербургские, каких Вася и от роду не видывал, живя в темном углу у тяти с мамой. И Вася до такой степени засматривается на все этакое, такое славное петербургское, что и есть ему вовсе не хочется: совсем забывает он о том, что ему нужно бы еще пообедать, змей попускать после обеда, да потом еще и пописать малую толику у Асафа. Теперь тот же самый Вася готов целый день торчать наверху у петербургского своего дяди; вовсе нейдется ему в избу; так и забывается само, что в темных конурах этой избы проживают тятя с мамой и Ионовна с славной сказкой. Только и является он туда затем, чтобы наконец устроить все то, что окончательно пережил он у хитрого дяди. Жаль только одного, что устраивалось-то у него все как-то не так. Увидал, например, Вася у дяди, как тот устроил подвижной календарь, Вася и сам задумал было устроить подвижной календарь, и бумажку даже ухитрился разграфить так же на клеточки, да только чисел-то у него в июле написалось сорок три! А то все было верно.

Между тем Павел Кузьмич, замечая отношения сына своего Васи к питерскому дяде, стал заискивать в этом не простом человеке, и даже для большого сближения с ним, как только Марфа Семеновна представила случай, тотчас покумился, что он обыкновенно делывал со всеми, кажущимися ему людьми порядочными, или могущими, по взгляду его, быть ему полезными. Он даже вскоре после того с какой-то приветливостью выучился говорить: «кум любезный», и с какой-то особенной мягкостью и задушевным выражением простоты выучился приговаривать: «Куманек, куманечек, кум-голубчик, кум золотой и серебряный кум,