Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

номер два. Серое здание с облупленной штукатуркой, пристройка приёмного покоя, зелёные скамейки, на которых никто не сидит от хорошей жизни, окно справочной, крыльцо с пандусом, у входа мужчина в спортивных штанах курит под табличкой «Курение запрещено» с выражением человека, который признаёт только высший суд. Возле дверей стояла женщина с пакетом и плакала в телефон так тихо, что это было страшнее рыданий.

Максим припарковался на свободное место у забора. Заглушил мотор. Машина ещё пару секунд дрожала, потом затихла. После всей ночи тишина стала огромной.

Навигатор сообщил:

— Вы прибыли.

Две секунды Максим смотрел на эти слова.

Вы прибыли.

Нет. Не совсем. Машина прибыла. Тело прибыло. Документы, сырники, огурцы, письмо отца, ключ и записная книжка — всё это приехало к серому зданию. А сам он ещё сидел, держась за руль, и не мог открыть дверь.

Потому что пока ты в машине, ты ещё едешь. Пока ты едешь, всё ещё может быть впереди. А когда выходишь, начинается то, от чего уже не свернуть.

Телефон завибрировал. Сообщение от Риты:

«Доехал?»

Он написал:

«Да. У больницы. Сейчас иду».

Потом Артёму:

«Я у больницы. Иду внутрь. Напишу после врача».

Ответ от Артёма пришёл почти сразу:

«Я здесь».

Максим прочитал. Два слова. Не «ок». Не «ладно». Я здесь.

Он взял сумку, документы, пакет с водой и салфетками. В кармане звякнул отцовский ключ на тринадцать. Брелок-руль тихо ударился о ключи. Максим открыл дверь и вышел.

Утренний воздух у больницы пах мокрым бетоном, хлоркой, сигаретами, кашей из столовой и страхом, который все старались не показывать, потому что вокруг и так понятно.

Максим закрыл машину. Посмотрел на старую голубую «семёрку». Она стояла среди чужих машин грязная, квадратная, упрямая, как кусок прошлого, который всё-таки довёз его до настоящего.

— Спасибо, — сказал он ей тихо.

Потом повернулся и пошёл к входу.

Автоматические двери приёмного покоя раскрылись с тихим шипением.

И дорога закончилась.

Но самое трудное, как он уже начал подозревать, часто начинается именно там, где навигатор пишет: вы прибыли.

Глава 13. Мам, я приехал

В приёмном покое пахло хлоркой, мокрыми куртками и человеческой беспомощностью, которую здесь старались оформлять по талонам. Свет был белый, плоский, безжалостный. Под ним все выглядели одинаково плохо: больные, родственники, врачи, мужчина у окна с перевязанной рукой, женщина в тапках, которая прижимала к груди пакет с халатом, и сам Максим — помятый, небритый, с сумками, документами и лицом человека, который всю ночь ехал к правде, а теперь не знает, в какой кабинет её сдавать.

Слева за стеклом сидела регистраторша. Возраст определить было трудно: может, пятьдесят, может, шестьдесят, может, она просто родилась сразу за этим окном вместе с печатью и привычкой не верить людям на слово. Волосы покрашены в тёмный каштановый, у корней седые. На одном глазу тушь размазалась, второй держался достойно. На столе стояли компьютер, стопка бланков, кружка с надписью «Королева офиса» и пластиковый контейнер с гречкой, который женщина ела прямо между фамилиями, анализами и чужими несчастьями.

— Мне к Коренёвой Тамаре Петровне, — сказал Максим. — Её вчера привезли с инсультом. Я сын.

Регистраторша перестала жевать.

— Паспорт пациентки.

Он сунул паспорт в окошко.

— Полис.

Полис.

— СНИЛС.

СНИЛС.

— Ваш паспорт.

Максим полез в карман куртки, потом в сумку, потом снова в карман. Сердце успело сделать несколько неприятных движений, прежде чем пальцы нащупали документ во внутреннем отделении. Регистраторша смотрела без осуждения. Она слишком много раз видела, как взрослые люди теряют паспорт в собственной одежде, когда кто-то близкий лежит за двумя дверями.

— Телефон, — сказала она.

— Мой?

— Нет, президента. Ваш.

Он продиктовал номер.

— Адрес фактического проживания пациентки.

— Улица Строителей, дом восемнадцать, квартира сорок два.

— Совместно проживающие?

— Она одна.

Женщина напечатала. Клавиши стучали быстро, сердито.

— Контактное лицо?

— Я.

— Другие родственники?

Максим задумался. Артём — внук, несовершеннолетний. Рита — бывшая жена, Тамаре Петровне не родственница, но иногда была ей ближе, чем он. Двоюродная сестра матери жила где-то под Вологдой и звонила по праздникам, чтобы обсудить давление и падение нравов. На бумаге семья выглядела гораздо меньше, чем в разговорах.

— Внук. Но ему двенадцать.

— Записывать не буду. Ещё кто-то взрослый?

— Нет.

Регистраторша на секунду подняла глаза. Не пожалела. Просто отметила что-то внутри себя: одна, сын из Москвы, приехал под утро, лицо плохое, документы привёз. Здесь людей читали быстрее, чем в паспортном столе, хотя говорили меньше.

— Подпишите согласие на обработку данных. Здесь. Здесь. И здесь.

— Я могу её увидеть?

— Сначала подпишите.

Максим подписал. Почерк вышел чужой, с кривыми буквами. Он вдруг подумал, что если сейчас понадобится подписать согласие на операцию, переливание, реанимацию, смерть, всё его право быть сыном сведётся к этой руке, которая дрожит над линией.

— У неё телефон разряжен, — сказала регистраторша. — Медсестра передала. Хотите забрать?

— Да.

Она открыла ящик и достала старый смартфон в потёртом чехле с изображением ромашек. Максим сам купил ей этот телефон два года назад, потому что прежний «уже стыдно людям показывать». Мать сказала, что новый слишком скользкий, слишком умный и вообще «в нём всё специально, чтобы пожилой человек почувствовал себя преступником». Чехол с ромашками выбрала сама.

Телефон был холодный, выключенный. На чехле в углу засохло что-то тёмное. Чай, грязь, может, кровь. Максим провёл большим пальцем, но пятно не стёрлось.

— Где её вещи? — спросил он.

— Пакет у санитарки в отделении. Верхняя одежда, сумка, ключи. Ценности по описи. Подниметесь — выдадут. Сейчас ждите врача. Вас вызовут.

— Сколько?

Регистраторша снова взяла вилку.

— Не знаю.

— Примерно.

— Молодой человек, у нас тут не шиномонтаж. Врач будет, когда закончит с пациентами.

Максим хотел сказать, что всю ночь ехал, что мать спрашивала, едет ли он, что он отказался от короткого пути, принял звонок, разговаривал с мёртвым отцом и вообще заслужил хотя бы примерное время ожидания. Но больница не знала его маршрута. Для неё он был сыном пациентки, который привёз документы и теперь должен сидеть.

— Хорошо, — сказал он.

Регистраторша кивнула на коридор.

— Скамейки там. Бахилы наденьте. Синие. Белые рвутся.

Он взял синие.

В коридоре стояли пластиковые стулья, соединённые металлической перекладиной. Такие стулья будто специально придумали, чтобы человек не мог ни удобно сесть, ни нормально встать, ни забыть, где