Маршрут без боли - Алексей Андреевич Корнелюк

находится. Максим положил сумки возле ног. Напротив висел телевизор. Без звука шла утренняя передача: улыбчивые люди готовили что-то с авокадо, пока внизу бегущей строкой сообщали новости страны. В углу экрана ведущая смеялась, широко открыв рот. Здесь её смех выглядел издевательством. Рядом с телевизором висел плакат: «Инсульт: каждая минута имеет значение». Под ним шариковой ручкой кто-то написал: «Кроме очереди к врачу».

Максим посмотрел на часы. 7:24.

Мать была за дверьми где-то выше или дальше, в реанимационном блоке, а он сидел на синем стуле с её паспортом и разряженным телефоном. Самое страшное место оказалось не палатой. Ожидание. В ожидании нечего делать руками. Нельзя нажать педаль, свернуть, позвонить, подписать, заплатить, доказать. Можно только сидеть и понимать, что сейчас другие люди трогают тело твоей матери, меняют ей бельё, ставят капельницу, слушают сердце, вытирают рот, а ты не имеешь к этому никакого отношения, кроме фамилии в бумагах.

Он включил её телефон через переносной аккумулятор. Экран долго не загорался. Потом появились ромашки, время, дата и тридцать семь непрочитанных уведомлений. Большая часть — реклама аптек, сообщения от оператора, прогноз погоды, фотографии от соседки. Сверху висели пропущенные вызовы.

Максим.

Три дня назад.

Максим.

Пять дней назад.

Максим.

Восемь дней назад.

Она звонила ему чаще, чем он помнил. Или телефон хранил лучше. Он открыл журнал. Короткие исходящие: двадцать секунд, пять секунд, сброшено, без ответа. В один из дней она набирала три раза подряд. Он не мог вспомнить, что делал. Наверное, что-то важное. Все его пропущенные звонки были окружены важностью, как мебель защитной плёнкой.

Последний исходящий был ему. Вчера в 6:11. До сообщения из больницы. Вызов длился одну секунду. Может, она нажала и не смогла говорить. Может, телефон выпал из руки. Может, передумала. Может, это тело случайно коснулось экрана, когда уже начиналось то, что врачи потом назвали острым нарушением мозгового кровообращения.

Максим прижал ладонь ко рту.

В мессенджере мать писала мало. Голосовые, фотографии, короткие сообщения. Последняя переписка:

«Максим, ты сможешь позвонить, когда будет время?»

Он ответил:

«Да, мам, позже».

Через два дня она прислала фотографию кастрюли. Без текста. Щи. Он поставил реакцию — большой палец. Даже не написал, что выглядит вкусно. Палец. Человек может годами поддерживать связь одним поднятым пальцем и удивляться, почему отношения лежат.

Следом было голосовое. То самое, которое исчезло на дороге, а теперь снова оказалось здесь. Максим нажал.

— Максим, ты когда сможешь, перезвони мне. Не срочно. Я просто хотела спросить… — Мать замолчала. На фоне гремела посуда. — Ладно. Потом. Ты занят, наверное.

Голосовое длилось двенадцать секунд.

Он слушал второй раз. Третий. На четвёртом остановил. Не потому что стало легче. Потому что понял: можно превратить даже раскаяние в новый способ не действовать. Сидеть в больничном коридоре и бесконечно слушать прошлое, пока настоящее снова происходит без тебя.

Он написал Рите:

«Я в больнице. Документы отдал. Жду врача. Она жива, ночь без резкого ухудшения».

Потом Артёму:

«Я внутри. Пока жду врача. Бабушка жива. Телефон у меня. Напишу, как только поговорю с врачом».

Отправил. Положил телефон матери рядом со своим. Два аппарата лежали на коленях, как два сердца разных поколений, оба зависимые от зарядки и чужого ответа.

Через десять минут пришла Рита:

«Я отвезу Артёма в школу. Он хочет остаться дома».

Максим задумался.

«Пусть решит сам. Но не оставляй его одного из-за меня. Я буду писать».

Рита ответила:

«Он уже оделся. Сказал, бабушка ругалась бы, если бы прогулял».

Максим улыбнулся. Тамара Петровна управляла внуком из реанимации лучше, чем он живым из Москвы.

Артём написал:

«У неё телефон работал?»

«Да. Заряжаю».

«Там есть наши фото?»

Максим открыл галерею. В телефоне матери было три тысячи фотографий, и половина, кажется, состояла из Артёма. Артём маленький с лопаткой. Артём у ёлки. Артём с бабушкой на кухне, оба в муке. Артём спит в машине. Артём держит криво вырезанного бумажного журавля. Артём в новой куртке, которую не хотел фотографировать. Между ними — скриншоты цен на лекарства, рецепты, коты, цветы у подъезда, фотографии телевизора, сделанные зачем-то вместо записи названия передачи, и Максим. Мало. Но был.

Он написал:

«Очень много. В основном ты. Даже где ты ешь макароны».

Артём ответил:

«Удалишь?»

«Нет».

«Блин».

«Бабушка правильно всё сохранила».

«Тогда ладно».

В восемь пятнадцать из-за двери вышел врач. Максим понял, что это врач, не по халату — халаты здесь были у половины людей, — а по тому, как окружающие сразу начали вставать. Мужчина лет сорока пяти, высокий, худой, с красными глазами и волосами, которые он несколько раз за ночь, видимо, пытался пригладить ладонью и только ухудшил. На халате у кармана было маленькое пятно от кофе. В одной руке папка, в другой — телефон. На бейджике: САЗОНОВ АНДРЕЙ ЛЬВОВИЧ. ВРАЧ-НЕВРОЛОГ.

— Родственники Коренёвой Тамары Петровны?

Максим вскочил так резко, что сумка упала набок.

— Я. Сын.

Врач кивнул в сторону небольшого кабинета.

— Пойдёмте.

В кабинете стояли стол, два стула, шкаф с папками и раковина, над которой висело зеркало с трещиной. На подоконнике засыхал кактус. В больнице, похоже, даже растения выживали только из принципа.

Сазонов сел, открыл историю болезни.

— Пациентка поступила вчера утром с признаками острого нарушения мозгового кровообращения. По результатам обследований — ишемический инсульт. Очаг значительный. Есть нарушение речи, слабость в правой половине тела, эпизоды спутанности сознания. Сейчас гемодинамика стабильная, дыхание самостоятельное. Состояние тяжёлое.

Максим услышал все слова и почти ничего не понял. Значительный. Нарушение. Стабильная. Самостоятельное. Тяжёлое. Каждое слово тянуло в свою сторону.

— Она будет жить?

Сазонов посмотрел на него без раздражения. Видимо, это был первый вопрос всех родственников, какой бы диагноз им ни произнесли.

— Сейчас она жива. Показатели на данный момент стабильны. Дальше зависит от динамики ближайших суток, общего состояния, реакции на лечение. Гарантий я вам не дам.

— Она меня узнает?

— Может узнать. Может не сразу. Сознание плавающее. Речь нарушена. Не заставляйте её говорить. Не задавайте много вопросов. Не проверяйте, помнит ли она дату, ваше имя, президента, таблицу умножения. Это не экзамен.

— Восстановится речь?

— Возможно частично, возможно значительно. Сейчас рано прогнозировать.

— А рука? Нога?

— Тоже рано. Потом будет реабилитация, оценка двигательных функций, логопед, восстановительное лечение. Но сначала нам надо пройти острый период.

Максим кивал. Потом вспомнил материнскую записку: не кивай как директор, переспрашивай. Ты в медицине дурак.

— Я не понимаю, — сказал он. — Простите. Что сейчас