Развод на двоих не делится - Виолетта Весна

— Мам, я дизайнер интерьеров.

Мама смутилась.

— Я знаю. Просто… привычка.

Они пили чай из двух чашек: белой с трещинкой и синей Марининой. Мама рассказывала про соседку, которая развелась в пятьдесят два и теперь “вроде ничего, даже на танцы ходит”. Алина не знала, что ответить на это “вроде ничего”, поэтому сказала:

— Хорошо.

Мама долго молчала, потом вдруг произнесла:

— Я, наверное, тебя не всегда правильно поддерживала.

Алина подняла глаза.

Мама смотрела в чашку.

— Я боялась за тебя. И за себя тоже, честно говоря. Мне казалось, если у тебя все рухнет, значит, я как мать что-то не так сделала. Глупо, да?

— Не глупо.

— Глупо. Просто правдиво.

Алина улыбнулась краем губ.

— Такое бывает.

Мама кивнула.

— Я не сразу поняла, что ты не позоришь семью. Ты просто уходишь от боли.

Слова были неровные, неидеальные.

Но свои.

Алина встала, подошла к маме и обняла ее.

Та пахла пудрой, вишневым вареньем и шерстяным шарфом.

— Я все равно иногда буду говорить ерунду, — сказала мама в ее плечо.

— Я знаю.

— Ты меня поправляй.

— Постараюсь.

— Только не очень резко. У меня давление.

— Мам.

— Все, молчу.

Конечно, не молчала.

Но это уже не было невыносимо.

С Артемом они виделись два раза.

Первый — при передаче оставшихся вещей. Коротко, у подъезда его квартиры. Он выглядел собранным, чуть похудевшим, с прежней дорогой сдержанностью, но без того жесткого блеска, который раньше сразу занимал пространство.

Он отдал ей коробку с книгами, еще одну — с посудой и неожиданно маленький пакет.

— Это твое, кажется.

В пакете была перламутровая пуговица.

Алина посмотрела на нее.

— Я забирала такую.

— Значит, у тебя две.

Он сказал это почти с улыбкой.

Не старой. Не той, за которую она когда-то цеплялась. Другой. Усталой.

— Спасибо.

— Как квартира?

— Нормально. Маленькая.

— Ты умеешь делать маленькое большим.

Она не ответила сразу.

Комплимент был точный. И поздний.

— Я учусь не увеличивать то, что должно остаться маленьким, — сказала она.

Он понял не сразу. Потом кивнул.

— Да. Наверное, это тоже надо уметь.

Они постояли у машины, неловко, как люди, которые знают друг друга слишком хорошо и уже недостаточно.

— Я продал часть доли в проекте, — сказал Артем. — Скандал выруливаем. Не без потерь.

— Хорошо.

— С Кирой больше не общаюсь.

Алина посмотрела на него.

— Артем.

— Да, понял. Не надо.

Он опустил глаза.

— Просто хотел, чтобы ты знала.

— Я знаю.

Он кивнул.

— Ты счастлива?

Вопрос оказался слишком большим для холодного двора, коробки с книгами и пуговицы в пакете.

— Не знаю, — сказала Алина честно. — Но мне чаще спокойно.

Артем посмотрел на нее.

— Это, наверное, больше.

— Для меня сейчас — да.

Он помог донести коробки до такси, но не пытался задержать. На прощание сказал:

— Береги себя, Али.

Она кивнула.

— И ты.

Он усмехнулся.

— Постараюсь научиться.

Машина тронулась.

Алина не обернулась.

Не потому, что запретила себе. Просто не захотела.

Второй раз они встретились случайно.

В строительном шоуруме.

Алина выбирала плитку для нового проекта, спорила с консультантом о оттенке серого, когда услышала знакомый голос. Артем стоял у стойки с каким-то мужчиной и смотрел каталоги. Увидел ее, остановился.

Раньше такая встреча выбила бы день из рук.

Теперь Алина только кивнула.

— Привет.

— Привет.

Мужчина рядом с Артемом отошел к образцам.

— Работаешь? — спросил Артем.

— Да.

— Я тоже.

Они оба чуть улыбнулись.

Смешно, что когда-то работа была между ними стеной, а теперь стала нейтральной темой для разговора у стенда с плиткой.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.

Алина не стала отвечать “спасибо, ты тоже” автоматически. Посмотрела внимательно.

— Ты тоже. Спокойнее.

Он удивился.

— Правда?

— Да.

— Не всегда.

— У всех не всегда.

Он кивнул.

И все.

Они разошлись по разным рядам шоурума.

Без удара.

Без дрожи.

Без ощущения, что она должна срочно доказать ему свою новую жизнь.

Это, наверное, и было одним из тихих признаков выздоровления: бывший муж мог стоять в десяти метрах, а мир не сужался до его лица.

С Даниилом все развивалось медленно.

Иногда настолько медленно, что Марина закатывала глаза.

— У вас роман или реставрация памятника с согласованием в пяти инстанциях?

— Марин.

— Что Марин? Он был у тебя дома уже три раза и каждый раз уходил до одиннадцати, как приличный студент из девятнадцатого века.

— Он уважает мои границы.

— Пусть уважает, но не до состояния музейного экспоната.

Алина бросила в нее подушку.

Даниил действительно не торопил.

Первый раз он пришел в ее квартиру с коробкой инструментов, потому что Алина два дня пыталась собрать рабочий стеллаж и уже была готова признать поражение перед шведской инженерной мыслью. Он собрал стеллаж, один раз выругался так тихо, что Алина не сразу поверила своим ушам, потом попросил чай.

— Вы ругаетесь? — спросила она.

— Когда инструкция считает меня слабым.

— Мне стало легче.

— Рад разрушить образ безупречного мужчины отверткой.

Они сидели на полу среди досок, пили чай, и Алина впервые почувствовала: мужчина в ее квартире не обязан сразу занимать ее пространство целиком. Он может просто быть гостем. Собирать стеллаж. Пить чай. Уйти, когда пора.

В другой раз они готовили ужин.

Точнее, пытались.

Даниил уверенно заявил, что умеет делать пасту. Через сорок минут кухня была в муке, соус слишком густой, паста слиплась, а Алина смеялась так, что у нее болел живот.

— Вы сказали, что умеете, — напомнила она.

— Я умею. Просто сегодня паста сопротивлялась.

— Конечно. Виновата паста.

— Всегда ищите слабое звено.

Они ели слипшуюся пасту прямо из глубоких тарелок у окна. Было не особенно вкусно. Было хорошо.

После ужина он поцеловал ее.

Не впервые, конечно.

Но впервые в ее квартире.

Алина сама подошла ближе.

Без доказательства, без злости, без тени Артема между ними. Почти без страха. Совсем без страха пока не получалось.

Даниил остановился раньше, чем она успела напрячься.

— Все нормально?

Она выдохнула.

— Да.

Потом поправилась:

— Я скажу, если нет.

Он кивнул.

— Хорошо.

И это “хорошо” не было обидой.

Не было проверкой.

Не было скрытым счетом.

Просто хорошо.

Иногда ей все равно становилось страшно.

Например, когда Даниил оставил у нее шарф. Обычный темный шарф на крючке в прихожей. Алина увидела его утром и на секунду замерла: чужая мужская вещь в ее доме. Потом сняла, сложила, положила на тумбу.

Через час вернула на крючок.

Потому что шарф — это шарф.

Не начало захвата территории.

Не обещание.

Не ловушка.

Просто человек забыл вещь.

Вечером сказала Даниилу:

— Ваш шарф у меня.

— Я знаю.

— Знали?

— Да. Решил проверить, будете ли вы готовы его сжечь.

— Думала.

— И?

— Пока висит.

— Прогресс.

Она улыбнулась.

— Не привыкайте.

— Я вообще стараюсь не занимать крючки без переговоров.

С ним было не идеально.

И это было лучше.

Они спорили. Иногда резко.

Однажды Алина сорвалась на него из-за совершенно рабочего замечания. Он сказал, что она снова “забивает пустоту”, имея в виду проект, а она услышала совсем другое и ответила так, будто он обвиняет ее в личной слабости. В комнате стало холодно.

Раньше она бы ушла в молчание или начала извиняться сразу за все.

Теперь вышла