Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

У другой бабы трехлетний был, Петром себя называл, три, говорит, года я в ней живу, а двух годов посадили меня[555].

Порча, как правило, называлась мужским именем и разговаривала непривычным для жертвы тембром. Какие-то порчи рекомендовались панибратски: Кузька, Петрушка, Сидорка; другие — уважительно, полным именем или по имени-отчеству: Селифон Иваныч, Ермолай Иванович. Отчество не означало возраста. Одна порча представлялась: «Я Роза Миколавна. Мне семь лет»[556].

Обычно в жертве сидела одна порча, реже две, но случалось и больше, даже целая семья: муж, жена и трое детей или лягушка с потомством[557]. Причем разные порчи вызывали у одержимой разное поведение.

На Печоре в крестьянке хозяйничали две порчи: парень и ворона. Когда проявлялся парень, женщина наряжалась в мужской костюм, надевала шапку и шла кокетничать с девицами. Когда ворона — садилась посреди улицы в лужу, хлопала руками и каркала[558]. В другой одержимой сразу сидели кошка и собака, которые ненавидели друг друга.

Триггером для начала приступа и проявления порчи становились иконы, святая вода, мощи святых, Святые Дары, особенно часто — Херувимская песнь, которая, по убеждению крестьян, была невыносима для всей нечистой силы, поэтому во время ее пения в одержимых начинали метаться, беспокоиться и бесноваться порчи. В праздничные дни во многих храмах и церквях империи раздавались крики, громкая икота, визги, лай, кукареканье, мычание, мат.

Живописную картину кликуш нарисовал корреспондент «Саратовского листка», посетивший храм Страстного монастыря в Москве.

Как приезжий и редкий гость Москвы я пошел в храм Страстного монастыря помолиться и послушать прекрасное хоровое пение «монашек». При моем входе литургия была на половине, но пробраться вовнутрь храма не представлялось возможности за теснотой. […]

Через всю галерею, битком набитую народом, я достиг западных врат храма, откуда неслось чудное, поистине ангельское пение женского хора и где курился фимиам. Вдруг среди пения и церковных возгласов раздался дикий вопль, понеслись отчаянные крики, истерический хохот, подражание мяуканью кошек и лаю собак: то больные, недужные и истеричные кричали, хохотали, плакали в боковой часовенке, у чудотворного креста. Все это совершалось тут же, рядом.

Глубоко заинтересованный этим явлением, я подвинулся вперед и очутился в маленькой часовенке, в которой прямо против дверей находился крест и с боков многие иконы. Сбоку креста, около свечного ящика стояла сестра Мария в монашеском одеянии и около нее целая толпа больных женщин, из группы которых и неслись дикие, неистовые крики. […]

Интересные диалоги происходят при этом между Марией и больной. Больная орет, изрыгает ругательства или лает по-собачьи, но Мария, обнимая ее и лаская, говорит:

— Не кричи, окаянный! Оставь рабу Божию, нечистый! Не смей тревожить ее покой и брось ее мучить. Именем Спасителя говорю тебе.

— Не стану! — кричит больная, — не буду! Ай-ай! Ой-ой!

Тут же другая кричит:

— Кусать хочу! Грызть хочу!

— На, окаянный, кусай мою руку! — И Мария вкладывает свой палец в рот больной.

— Ой, не могу!

— Почему?

— Не велено! Не приказано! Мяу! Мяу![559]

В будничной обстановке спровоцировать кризис могли грубое слово, табак. Молодежь в деревнях забавлялась и нарочно дразнила кликуш, вызывая приступы себе на потеху.

На людей кликуши кидались редко, хотя случаи известны. Орловская кликуша в 1899 году напала на священника, который нес крест на иордань. Ее схватили, она стала драться, буянить и чуть не откусила мужику нос[560].

В целом же кликуш считали безобидными. Многие во время припадков метались в бессознательном состоянии, но даже вещи не опрокидывали.

Кликушество часто разворачивалось в полноценную психическую эпидемию. Провоцировали ее первые одержимые, из которых порча объявляла, что скоро заболеет та или другая крестьянка. «Приговоренные» нервно ждали печального исхода и, конечно, дожидались. Эпидемии длились годами (в одном селе эпидемия кликушества продолжалась семь лет), в некоторых местах поражали чуть не всех замужних крестьянок, и по сельской улице бегали скопом десятки кликуш. Полуголые, с распущенными волосами, они искали виновную в их бедах колдунью и кричали: «Где она? Мы сейчас ийе разорвем на куски»[561].

«У нас трудно встретить женщину, которая бы совершенно не страдала этой болезнью», — писали из Архангельской губернии[562].

В Печорском крае говорили про пандемию икоты[563]. «У нас ведь тут страна Икотия», — признавались местные жители[564].

Специально изучавший кликушество доктор Н. В. Краинский считал, что в Российской империи на начало XX века бесноватых были тысячи, если не десятки тысяч[565].

Эпидемии иногда приводили к убийству колдуна или ведьмы, которых кликуши обвиняли в подсаживании порчи. Расправлялись с ними не сами кликуши, а родственники кликуш. Некоторые убийства совершались с ведома сельских властей.

В 1870-х годах в селе Архангельском Пензенской губернии в колдовстве и порче народа подозревали пожилую крестьянку Татьяну Максимову. Последней каплей, переполнившей народное терпение, стал поцелуй. В кабаке Максимова поцеловала здоровенного парня, а тот оказался слишком мнительным и почувствовал, как у него от поцелуя зажгло «под сердцем». Он слег в постель. Все решили, что Максимова его испортила.

Сельский староста вызвал женщину, ей связали руки, повалили, и несколько человек ее методично избивали, пока не убили. Суд приговорил одиннадцать человек в арестантские роты на разные сроки[566].

Интересно, что смерть колдуна не останавливала эпидемий кликушества. Посаженные порчи продолжали жить в женщинах. А перед их смертью старались найти другого хозяина.

Избавлялись от говорящих порч разными методами, от питья травяных отваров до прижигания пяток раскаленным железом. Кликуш нередко возили по монастырям к прославленным изгонятелям бесов. В таких монастырях скапливалось по сотне кликуш сразу, что помогало распространению недуга: своим поведением кликуши доказывали подлинность колдовства и порчи, что и губило впечатлительные натуры. Иногда, впервые увидев кликушу, молоденькие девушки падали рядом на пол и тоже заливались кукушками, собаками, коровами и котятами.

Монахи отчитывали кликуш по старинным книгам. Особенно полезным считался требник, составленный киевским митрополитом Петром Могилой. Его фамилия была искаженной румынской «Мовилэ», и, вероятно, именно из-за ее мрачного звучания книгу митрополита признавали за отличное средство против бесов и колдунов.

К физическим мерам тоже прибегали, порой замучивая кликуш насмерть. Кормили соленым и не давали пить, гнали на лютый холод, чтобы выморозить порчу. Скармливали петушиные головы или душили, чтобы вырвало порчей.

Необычным и частым методом было ряжение кликуш в кобыл. Во Владимирской губернии кликуше привязали к ступням лошадиные подковы и надели на шею хомут[567]. В Курской губернии какой-то солдатик прилюдно