Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов

поехал в губернскую больницу. «Дохтур» мигом все понял: «Верно, на мозгу у тебя жаба сидит». Распилил череп, и правда: сидит «в самом мозгу аграмадная жабища и когтями в мозг впилась». Задумался доктор: как ее снять, чтобы мозг не повредить? Догадался показать жабе зеркало: она решила, что это ее подружка, и прыгнула ей навстречу[541].

Такой порошок давали не только людям. Его пускали на скотину, и в коровах заводились лягушки со змеями, которые сосали из сердца кровь. Его подбрасывали в избы, и там заводилась тьма мышей или лягушек.

Существует также поверье, что если мышь, хомяка, лягушу или ящерицу высушить и истолочь, то из каждой пылинки могут выйти тоже мыши или ящерицы. Поэтому нужно только бросить куда-нибудь этот порошок, и там разведется множество хомяков или ящериц. А если этот поро из личного архива автора шок развести в воде и напоить женщину, то она родит потом мышь или лягушу[542].

Второй способ попадания порчи в тело — сразу в виде небольшого животного, чаще всего мухи.

В Пермской губернии женщина шла на покос, по дороге обозвала колдуна, и тут же возле нее закружилась муха, которую никак не получалось прогнать. Крестьянка замахала руками, а муха залетела прямо в рот, «покатилась, как лед холодная, по ее горлу, да и села ей прямо на сердце»[543].

Такую «живую» порчу колдуны будто бы раскладывали там, где ходила жертва. На Мезени полагали, что колдун вырезает из березы фигурки мелких «тварей» (крыс, мышей), которые в известный момент оживают и следят за жертвой в ожидании, что она выругается. И едва услышат из уст жертвы матерное слово, «втюриваются в рот»[544]. По одним рассказам, такие порчи ждут жертву сорок дней, по другим — годы, и стараются сделать так, чтобы человек, проходя рядом, споткнулся, упал и ругнулся, хотя бы и про себя. Порча мигом влетит в рот, а жертве покажется, что она проглотила муху, рыбку, листочек или лягушонка[545].

«Колдовской порошок» или проглоченные мухи были наиболее типичными способами вселения порчи в человека. Настолько, что случайно влетевшая в рот муха или взятый из рук колдуна квас могли быть триггерами и запускали манию одержимости.

Третий частый прием — похлопывание колдуном по плечу или спине жертвы.

Орловская крестьянка рассказывала, как на нее обиделась колдунья, позвала в гости и ударила по плечу два раза: «Меня так и подрало за кожей, словно хто туда влез и ходит-лазит под кожей. Я опрометью выбежала от ней, и в этот же день закричала на голоса»[546].

«Закричала на голоса» — стала одержимой.

Кроме трех распространенных сценариев, были и более редкие.

Молодая крестьянка пришла на свадьбу, к ней пристал с нескромными предложениями колдун. Женщина ему не отвечала, и колдун разозлился: «Ну ладно же, ты у меня по-другому заговоришь». Три дня спустя крестьянка вышла ночью во двор. Рядом закружился вихрь, из которого выскочила утка, схватила за подол сарафана и крякнула человеческим голосом: «Пелагея, носи век меня, а то я тебя съем! Ну, говори же, будешь меня носить аль нет?» Перепуганная женщина сказала, что будет, и утка (порча) исчезла: вошла в Пелагею[547].

Внутри человека порча развивалась, и некоторые начинали кричать, как птица, зверь, а затем разговаривать человеческими голосами. Крестьяне объясняли: попав в человека, порча свивает в середине тела гнездо и растет[548], сначала принимая «облик гада» (то есть змеи, мыши, лягушки, даже черепахи), и от нее еще можно избавиться, но если она закричит, то выгнать уже не получится и можно только «замаривать» ее[549].

Когда порча издавала звуки, жертву называли кликушей (повсеместно) или икотницей (Русский Север, Прикамье, Сибирь). Иногда встречались другие наименования: крикуха (Орловская губерния), покликуша (Рязанская губерния). Кликушей звали потому, что жертва кричала, кликала «на голоса». Крикухой — тоже из-за криков. Икотницами — потому что приступы часто начинались с громкой икоты.

Порчи начинали разговаривать в основном в замужних женщинах. На сотню таких крестьянок-кликуш приходился примерно один мужчина[550].

«Мужика сколдовать трудно, и ему поэтому нечего бояться; мужики нигде не кричат. […] А баб испортить — плевое дело», — считали в деревне[551].

Говорящая порча обычно тихо сидела в человеке и проявлялась во время более-менее регулярных приступов, когда полностью руководила поведением хозяина, вытесняя его личность. Например, заставляла есть что-нибудь особенное. Больше всего крестьянские порчи любили водку и конфеты, но не все. Могли заставить хозяина есть керосин, деготь, песок. В Усть-Цильме порченая крестьянка собирала и обгладывала головы куропаток[552].

В случае непослушания порча подкатывалась комом к горлу и начинала душить. По словам очевидцев, припадки напоминали эпилептические: у женщины начинались судороги, грудь высоко поднималась, кровь приливала к голове, она билась об пол, и собравшиеся видели, как непонятный большой клубок бьется у нее в груди или катается в раздувшемся животе. Изнутри доносились шум, урчание, кваканье, гул.

Одержимые ощущали порчу внутри себя как живой организм, они чувствовали, как порча двигается и шевелится. Ее внешний вид представляли по рассказам самой порчи и по ощущениям хозяйки. В Прикамье женщина уверяла, что в ней сидит порча-жук с деревянными башмачками на лапках[553]. Подмосковная крестьянка в начале XX века уверяла, что в ней сидит бес в обличье барана, и нервно сплевывала его шерсть. Когда этот баран подступал изнутри к ее горлу и пытался вылезти, всех вокруг «брал ужас»[554].

Некоторые порчи называли свое имя и объясняли, какой колдун и при каких обстоятельствах подсадил их в жертву.

В деревне не было однозначного мнения, что такое говорящая порча. Ее признавали за беса, душу покойника, кикимору или особого персонажа — икоту.

В Курской губернии записали поверье, что говорящую порчу ведьмы делают из душ умерших без причастия детей, которые висят на ветках, словно яблоки.

Которые дети помирают крещоные да без причастия, так те ни в аду, ни в раю не определены, а слоняются тут же около людей, на деревья вешаются, кто в каком месте; вот колдуньи собирают их, какие знают «об этих делах».

У нас невестка одна померла; тоже он в ней поселился. Баба была такая, давно зло на нее имела, да и столкнись как-то с ней у колодца; дала ей водицы своей напиться; только напилась, воротилась домой, распухла вся, онемела, а он кричит из нее: «Зовут меня Андрюшкой; крещон я уж два года!» А у бабы той еще их, таких-то, семь было,