Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

После возвращения из Бонна в начале сентября Элла, Василий и Франц Марк начали вместе работать над концепцией альманаха. Они привлекали авторов к своей работе, собирали художественные материалы и намечали основные тематические направления. Мюнтер разбирала корреспонденцию, занималась сотней репродукций, отсматривала и архивировала фотографии скульптур, рисунков тушью и предметов прикладного искусства со всего мира, а также занималась редактированием текстов, хотя ее имя даже не было указано в выходных данных. Огромное количество времени она уделяла объемным статьям Кандинского, просматривая их снова и снова, поторапливала Арнольда Шенберга, нарушавшего обязательства по срокам, и письменно обсуждала с ним вопрос о том, должен ли портрет иметь сходство с его живым прообразом – то, что он поставил под сомнение в своей статье.

Элла проявляла себя на всех уровнях, но спустя десятилетия Кандинский публично проигнорирует ее вклад в общее дело. По его словам, Марк и Кандинский отобрали для альманаха и выставок то, что посчитали нужным, и «решили руководить “Синим всадником” “диктаторским” образом. “Диктаторами” были, разумеется, Франц Марк и я»[330]. В этом безусловно была доля иронии, но и пренебрежение вкладом Габриэль Мюнтер в процесс духовного зарождения, в осуществление проекта вплоть до печати.

Июньское письмо Францу Марку может считаться свидетельством о рождении «Синего всадника», хотя сама идея возникла в ходе совместного обмена мнениями в течение 1910 года, задолго до того, как Франц Марк узнал о ней. Сейчас же именно он договаривался с издательством «Пипер» и решительно доказывал, что Кандинский должен быть признан средоточием нового художественного движения. Марк был настолько успешен в этом, что Василию удалось наконец-то опубликовать свое когда-то отвергнутое сочинение. Кандинский был счастлив, он написал Альфреду Кубину: «Я даже не знаю, с чего начать!!?? Вы видите меня во вратах блаженства! <…> Как можно скорее пришлите мне свою статью: пишите, о чем хотите, сколько хотите. Пипер также издает мою книгу “О духовном в искусстве”. Спустя два года! Всем этим счастьем я обязан милому Францу Марку»[331].

В любое время дня и ночи все разговоры на Коттмюллераллее велись исключительно об альманахе, который получил имя «Синий всадник». По словам Кандинского, это название возникло «за кофейным столиком в беседке в Зиндельсдорфе. Мы оба любили синий, Марк – лошадей, я – всадников. Название появилось само по себе. А сказочный кофе госпожи Марии Марк сделал его еще лучше»[332].

Для первой обложки Кандинский подготовил одиннадцать эскизов тушью и акварелью. В конечном счете был выбран вариант с изображением покровителя Москвы и Мурнау святого Георгия Победоносца, убивающего дракона. Кандинский уже писал его акварелью и маслом на большом холсте, а также в технике подстекольной живописи. Синий – цвет его тоски, неба, сверхъестественного. Рыцари и всадники, многократно появлявшиеся в его произведениях начиная с 1904 года, также облачены в синие одежды. «Всадник… был самоопределением… был им самим, и когда он дал сборнику название “Синий всадник”, это ничем не отличалось от того, как если бы он написал на нем “Я”», – сформулировал Йоханнес Айхнер в своей книге «Кандинский и Габриэле Мюнтер»[333].

В действительности работа не обходилась без трений, первоначальная эйфория сменялась расстройствами, личными нападками и оскорблениями. В эпицентре находилась Элла, принимавшая на себя многое из того, что на самом деле было адресовано Кандинскому. Иногда он даже не улавливал неприятные вибрации, иногда оставлял без внимания, а когда вступал в конфронтацию, и особенно когда кто-то действовал исподтишка, на его защиту бросалась миротворец Элла, ясная и прямая. Она была единственной из трех жен, кто отваживался вмешиваться, а не оставалась на заднем плане, пока всадники-мужчины неслись вперед. Однако в финале ее прихлопнут как моль, опорочат как разрушительницу дружеских отношений и обвинят в том, что своим невозможным поведением она поставила под угрозу весь проект.

Поводом для недовольства, которое усилилось к моменту выхода альманаха весной 1912 года, стало многодневное заседание редакции в последнюю неделю октября в доме Эллы в Мурнау. Август и Элизабет Маке приехали из Бонна, Франц и Мария Марк – из Зиндельсдорфа. Иногда в эти дни нежданными гостями становились Генрих Кампендонк и двоюродный брат Маке Гельмут, которые также обосновались в Зиндельсдорфе. Обоим было чуть за 20, и, следовательно, они были лишь немного моложе Августа Маке, наделены схожим чувством юмора и не очень заинтересованы в обсуждении теории искусства и уж тем паче прослушивании музыкальных импровизаций Кандинского. «Мы были в шумном, приподнятом настроении. <…> В тот вечер мы едва сдерживались, чтобы не лопнуть от смеха, когда совершенно серьезный Кандинский сидел за фисгармонией и собирался осчастливить нас своими излияниями. После этого наши мужчины наперебой рассказывали анекдоты, чтобы избавить нас от мучений с помощью освобождающего смеха. Но Элла, вероятно, что-то заметила и, к большому огорчению Кандинского, вернулась в свои покои, притворившись, что у нее разболелась голова», – вспоминает Элизабет Маке.

Для нее и Августа это была первая личная встреча с Кандинским, которого она нашла странным, чужим и мистическим типом, весьма вдохновляющим художников, но обладающим странным пафосом, склонностью к догматизму и стремлением передать в своем искусстве целое мировоззрение. Те же слова повторил и ее муж Август, намекнув Кандинскому, что тот ведет себя как Папа Римский, считая себя непогрешимым[334]. Эту склонность Кандинского к разглагольствованию Элла запечатлела на одной из своих самых известных картин – «Кандинский и Босси за столом» 1912 года. Василий изображен на ней в столовой в Мурнау, в баварском костюме и с пенсне на носу. Он поднял руку, что-то объясняя, в то время как их подруга художница Эрма Босси внимает его речи. В Мурнау больное самолюбие, тлевшее в течение нескольких месяцев, загорелось от первой искры. Поначалу Август Маке почувствовал, что его недостаточно ценят. Элла посмела раскритиковать его идею для альманаха как недостаточно серьезную. Еще в Бонне она заметила, что он любит дурачиться и устраивать розыгрыши: когда она легкомысленно рассказала ему о том, что несколько лет назад присутствовала на спиритическом сеансе, Маке каждый раз стал насмешливо интересоваться, не преследует ли ее призрак и не завтракает ли она в компании привидений. Поэтому, когда он предложил для альманаха тему «Темперамент орнамента на глиняных горшках», Элла удалилась, закатив глаза.

На Коттмюллераллее в эти дни велись споры о том, кто сколько картин может предоставить для публикации в альманахе. Маке чувствовал себя обделенным, получив разрешение на репродукцирование лишь двух своих картин. Столько же, сколько у Шенберга, который не был художником. Предоставленный композитором автопортрет – «эта