Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Великан и гномы

А еще я рада, что ты похвалил мои работы. Я даже думаю, что я кое-что поняла о линиях (и о цвете тоже).

Габриэле Мюнтер

Франц Марк, который так заботился о репутации «Нового общества художников Мюнхена», получил приглашение на празднование Нового 1911 года к Марианне Веревкиной и Алексею Явленскому на Гизелаштрассе. Там он впервые лично встретился с Габриэле Мюнтер и Василием Кандинским, который незадолго до Рождества вернулся в Мюнхен. Однако дни, проведенные вместе, о которых они с Эллой так страстно мечтали, прошли не так, как планировалось. Все праздники Элла лежала в постели с сильной простудой.

Приглашение к «гизелистам» стало первой встречей пары с баронессой после приключившихся между ней и Эллой «неловкостей». Кандинский был напряжен и по другим причинам. Пока он находился в России, Элла регулярно сообщала ему о реакции на вторую выставку НОХМ в прессе и внутри объединения. Некоторые опасались, что «Композиция II» Кандинского повлияет на продаваемость их собственных работ, и предложили ему отозвать картину из каталога выставки в других городах, но он отказался. Из-за резкой критики прессы некоторые галереи отказались от своих обязательств или закрыли выставку всего через несколько дней после открытия – «идиоты», по мнению Кандинского, которые, по-видимому, заранее не разобрались в том, что они решили принять у себя. Объединению, до июля 1911 года не имевшему собственных помещений в Мюнхене и зависевшему от доброй воли Таннхаузера и прочих, грозил серьезный финансовый ущерб. Элла стояла на стороне Кандинского и возмущалась тем, что никто даже не попытался понять мотивы его отрешенности от материального. Ключевым событием стало открытие Кандинского, сделанное им в его мюнхенской мастерской, того, что предметность вредит его картинам: «Я вернулся домой после занятий с ящиком для рисования в руках… и вдруг увидел неописуемо красивую картину, залитую внутренним сиянием. Я сначала растерялся, а потом быстро подошел к этой загадочной картине, на которой не видел ничего, кроме форм и цветов, и содержание которой было мне непонятно. <…> Это была картина, которую я сам же и написал. Она стояла на боку, прислоненная к стене»[305]. Его собственные формы и цвета вызвали такое же сильное переживание, как и «Стог сена» К. Моне много лет назад. В тот вечер в студии он понял, что предметный сюжет не обязателен для создания хорошей картины. Это стало отправной точкой для того, чтобы обратить взгляд вглубь себя.

В течение нескольких недель, проведенных в России, Кандинский активно обсуждал с Эллой вопрос, каким образом взаимодействие цветов и форм может отразить эту внутреннюю сущность: «Форма – многое, но только как инструмент, и поэтому она в то же время ничто. Форма может быть безупречной, блестящей и одновременно не стоить ни гроша, поскольку она пуста. <…> Тебе лично не нужно бояться. <…> Просто приложи ухо к своему сердцу и вслушайся! <…> Мир звучит, ничто не молчит. <…> Вот почему нет единственной красоты, нет единственной истины. Их так же много, как много на свете душ»[306].

В эти недели Элла, создававшая совершенно разные работы, задавалась вопросом, не является ли именно индивидуальный почерк самой важной чертой художника. Кандинский вдохновлял ее воплощать в жизнь то, что она чувствовала – тогда форма получалась как бы сама по себе и каждый раз по-новому.

Многообразие художественного проявления было одним из ключевых аспектов при основании Нового объединения художников. Но теперь казалось, что некоторые члены хотели воспрепятствовать именно этому подходу, потому что критика была направлена в основном на Кандинского, создававшего «непонятные» произведения.

В сказке о великане Ваське, которую Элла не без иронии написала на тему пути, которым ее возлюбленный шел к новому виду искусства, она предвидела, что не все товарищи пойдут с ним по этой каменистой дороге. Васька хотел подняться на высокую гору и привезти в долину телегу, груженую чудесными сокровищами, чтобы помочь людям разбогатеть. У подножия горы он встретил людей, желавших пойти с ним. Они уселись в его повозку, и он потащил ее на вершину. Но поворот следовал за поворотом, и люди по одному слезали с повозки, так что в итоге ему пришлось преодолевать подъем в одиночку. Последним его покинул бедный верный Лулу. «Он остановился на распутье и заплакал, потому что не знал, идти ли ему вверх или спускаться в долину. Одна дорога была для него слишком пологой, а по другой, крутой тропе он не мог идти, потому что был слишком толстый»[307].

В письме к Кандинскому Элла намекала, что распад объединения, вероятно, стал только вопросом времени. Она принимала у себя в гостях на Айнмиллерштрассе Альфреда Кубина. Тот видел в Кандинском пионера новой эпохи, и за чаем с ветчиной насмехался над немощью Веревкиной, а также высмеивал Эрбсле, Канольдта и Босси. Такие соратники, по ее мнению, были позором и наносили ущерб общему делу. Элла писала, что она встала на защиту Веревкиной: «Она самовыражается. Но он [Кубин] полагает, что этого недостаточно. Это стыд и срам, что ты/мы не остались одни»[308].

В своем ответе Кандинский сначала сослался на духовную силу такого союза, как НОХМ. Благодаря ему все будут более серьезно относиться к своему художественному призванию, и в результате работы автоматически станут лучше. Даже если они оба и Кубин в душе придерживаются иной точки зрения, союз как таковой все равно является благом для всех[309].

Но всего месяц спустя Кандинский тоже выразил недовольство «людьми из объединения». Он не хотел нападать ни на кого конкретно, но в середине декабря все-таки перешел на личности: «Я также не думаю, что у нас все еще будут правильные отношения с Эрбсле: мы слишком разные, а Э. слишком ограниченный для этого. <…> На самом деле везде лучше и интереснее, чем в нашем Мюнхенском кругу»[310].

А теперь он был вынужден встречать Новый год с некоторыми из этих людей. Случайная встреча с Францем Марком временно рассеяла его горечь, они сразу нашли общий язык. Франц Марк написал своей подруге Марии[311], которая встречала Новый год со своей семьей в Берлине: «Вчера вечером я был с Гельмутом [Маке, двоюродным братом Августа Маке] у Явленского и весь вечер беседовал с Кандинским и Мюнтер – потрясающие люди. Кандинский превосходит всех, включая Явленского, в личной привлекательности; я был полностью очарован этим тонким, внутренне благородным, а внешне – безупречным до кончиков ногтей человеком. То,