Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

Галеристы реагировали восторженно, его картины покажут на выставках объединения авангардистов «Бубновый валет» и в других престижных салонах страны, братья Бурлюки на коленях умоляли его навсегда вернуться в Россию. Он писал, что чувствует давнюю связь с древнейшими временами, тихое понимание инаковости своей русской души. Он читал лекции перед утонченной аудиторией, чувствовал себя обласканным, окутанным, охваченным всеми впечатлениями. Это звучало так, словно Элла отказывала ему в любви, которую он так сильно заслуживал. Как будто жизнь с ней была для него унылой и холодной. Как будто она могла что-то сделать для того, чтобы критики в Германии не встретили его с националистически окрашенным негодованием и признали бы универсальность его искусства.

Тем не менее в своих письмах Элла постоянно призывала его наслаждаться временем в России во всех смыслах, налаживать новые связи и укреплять старые. Она уверяла, что на родной земле он найдет лучшую ниву, чем в Мюнхене. Одновременно она считала дни и часы. Пусть он не торопится с возвращением домой, но все же не стоит задерживаться слишком долго. И в конце задавала мучивший ее вопрос – останется ли он там до декабря?

Рождество наступило прежде, чем Василий вернулся в Мюнхен. К тому времени Элла опять почувствовала себя незначительной, а в своих письмах принижала себя еще больше. Она писала, что вызывает у других антипатию, что она производит впечатление несимпатичной и резкой, не находит нужных слов в обществе, никогда не бывает «хозяйкой положения». Она связывала это также с тем, что с детства ее не научили необходимым навыкам обращения с другими людьми, правильному общению. Ее сестра Эмми в детстве жила в доме придворного дантиста в Берлине, а теперь была хозяйкой большого дома в Бонне, умела правильно сервировать до блеска отполированное серебро, хрустальные бокалы, фарфор и стелить накрахмаленные скатерти, подавала своим гостям изысканные блюда и развлекала их игрой на фортепиано и пением. В отличие от нее у Эллы нашлась для Альфреда Кубина лишь чашка чая да ломтики ветчины. О способностях Габриэле по части гостеприимства после визита в их с Кандинским дом в Мурнау оставила комментарий Элизабет Маке[300]: «Кандинский был чрезвычайно гостеприимным человеком, который по-русски получал удовольствие, лично прислуживая своим гостям, в то время как Элла с удовольствием сидела за столом и позволяла всему идти своим чередом»[301]. Не в ее характере было тщательно продумывать, что можно, а что нельзя говорить. Но разве не эта прямота, эта освежающая, честная открытость когда-то привлекла Кандинского в его новой ученице? Он подбадривал ее в своих письмах из России, когда у нее снова «вышла какая-то неловкость».

Напряженность внутри НОХМ по поводу того, что является искусством, достойным демонстрации, а что нет, в этот период усилилась разногласиями между Эллой и Марианной Веревкиной. У Эллы появилось смутное чувство, что «гизелисты», и особенно баронесса, имеют что-то против нее: «Возвращаюсь к несколько странному поведению баронов, а вдруг Марианна поглупела? <…> Я допустила по отношению к ней несколько незначительных оплошностей, но в любом случае это произошло не со зла, и я не могу считать ее настолько мелочной, чтобы обижаться на такие вещи, это абсолютно невозможно». Она не хотела выяснять суть дела, лучше бы они «оставили меня в покое. <…> Ты же доверяешь моей оценке, да?» – спрашивала она Кандинского в письме от 17 ноября. Он доверял и отвечал пять дней спустя: «Позволь им иметь свои причуды». Два совместных посещения концертов, похоже, усугубили разногласия. Элла обиделась на Марианну, которая пренебрежительно отозвалась о ее платье. Кандинский написал 8 декабря: «У меня появился страх, что теперь я буду несправедлив к “гизелистам” и прочим. Меня бросает в дрожь, когда представляю, как протыкаю спину Марианны. Тьфу, дьявол! В 50 лет можно было бы оставить подобную пошлость»[302].

Это письмо – одно из самых интересных и удручающих из всей переписки того периода, так как оно показывает, как легко менялись настроения внутри пары, как пустячная размолвка могла привести к прорыву дамбы, как глубоко засели травмы и как появлялось ощущение, что даже если раны зарубцуются, это ничего уже не изменит.

Поводом для бурной реакции Кандинского послужили два замечания. Одно касалось его планов на возвращение: если его не будет к Рождеству, Элла, возможно, уедет. Другое – ее успехов в изучении русского языка. До сих пор его больше забавляло то, что она и Александр Скрябин, российский пианист и композитор, давали друг другу уроки своих родных языков, и она мягко намекала Кандинскому, что изучает русский язык в расчете на то, что однажды вместе совершат прекрасное путешествие по России. В письме она упомянула, что ее беспокоит его якобы неправильное произношение буквы «л» и что версия Лулу была не только проще, но и звучала для ее слуха более правильно. Опять этот Явленский! Еще в Мурнау Василий гневно реагировал, когда Элла обсуждала с Алексеем новую технику нанесения линий и цветных поверхностей и ему первому показывала свои новые картины.

Но гораздо хуже было отсутствие уважения и любви. Элла узнала, что в феврале издатель Рейнхард Пипер отклонил черновик первого программного сочинения Кандинского «О духовном в искусстве» из-за несколько корявого немецкого языка и что сам Кубин инициировал корректуру текста носителем языка. А теперь его «немка Эльхен» объясняла ему, что даже на своей исконной территории, в своем родном языке он несостоятелен. «Если ты находишь во мне неправильные качества, мне хотелось бы знать, почему я тебе вообще нравлюсь. Теперь мне нужно научиться произносить букву «л», как это делает Лулу. Большое тебе за это спасибо».

По поводу встречи Рождества и Нового года в пустой квартире он написал: «Ты знаешь, что я давно скучаю и очень тоскую по тебе. Последние дни слишком долго для тебя длились, вот ты и угрожаешь мне. Я вообще часто удивляюсь, как я в тебе это люблю! Люди, которым я действительно нравлюсь, всегда проявляют ко мне столько любви, внимания, нежности… что твоя манера, особенно поначалу… действовала на меня как удары, как избиение». На его родине все, кто его любил, баловали и боготворили его с детства, так происходило и теперь.

Она прекрасно знала, как пренебрежительно относился к нему Мюнхен. Ее миссия состояла в том, чтобы изменить это. Его же задачей было в первую очередь подавить свою гордость и отказаться от подобных мыслей: «Ты любишь