Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

что маленькая Мюнтер, которая мне очень понравилась, так «раскалилась» от любви к нему, я вполне могу понять. <…> Ах, как я рад, что позже мы с тобой пообщаемся с этим человеком, ты сразу почувствуешь себя комфортно, в том числе и с Мюнтер, я думаю»[312].

У двух женщин, которые внешне не могли быть более разными, была одна общая черта. Обе годами ждали обещанного брака с любимым мужчиной. Мария Франк была студенткой Женской академии Мюнхенской ассоциации художников, когда в 1905 году во время масленицы в Швабинге познакомилась с Францем Марком, бывшим на четыре года младше ее. Она была очарована его внешностью и шармом, но считала себя непривлекательной, толстой и незаметной. Марк, у которого в то время была скандальная связь с супругой профессора, шикарной Аннет фон Эккардт, в замужестве Симон, бывшей заметно старше его, весь вечер танцевал с Марией. Вскоре Марк неожиданно для всех женился на своей коллеге Мари Шнюр, преподавательнице Женской академии, забеременевшей вне брака, и начались запутанные четырехсторонние взаимоотношения. Короткий брак с Марком дал Шнюр шанс оставить ребенка, а героически самоотверженному Марку – возможность успокоить других дам с помощью этой трогательной истории. Тем не менее Мария Франк страдала, пыталась рисовать, но каждый раз ее снова охватывали «отчаяние и тоска, в которых я не могу думать ни о чем, кроме тебя и тех печальных событий, что обрушились на меня в эти дни».

Эти печальные дни продолжались до тех пор, пока Марк не признал, что брак со Шнюр был ошибкой. Союз был расторгнут в 1908 году, но прошло еще шесть лет, прежде чем Марк смог вторично предстать перед алтарем. «Я знаю, что много мучил тебя; и я тащил тебя за собой через все страдания, пока учился любить и очень любить тебя»[313], – писал он своей возлюбленной. Подобно Кандинскому, он хотел избежать сплетен и вскоре поселил Марию у своего друга в Ленггрисе, пока они вместе не переехали под крышу к фермеру в Зиндельсдорфе, а затем и в их дом в Риде.

Подобные унижения были знакомы и Марианне Веревкиной. «У меня ад в душе. Я не доверяла себе, и из-за этого моя жизнь покатилась к черту. У меня творческая душа, и я пристрастилась к ничегонеделанию… Я стала шлюхой и кухаркой, сиделкой и гувернанткой только ради служения великому искусству (Я.), таланту, который, как я считала, был избран для воплощения новых произведений искусства. Что я сделала с собой?»[314]

Мария Франк и Веревкина на время отказались от собственных амбиций, чтобы полностью посвятить себя служению своим партнерам-художникам. В этом заключалось их большое отличие от Эллы, которая писала своей сестре в 1926 году с язвительным подтекстом: «Я не хочу стыдиться своего существования из-за того, что не могу предъявить свидетельство о браке, потому что как художница я известна и признана, одна из очень немногих в Германии и за рубежом»[315]. Кандинский всегда покровительствовал искусству Габриэль, высоко ценил ее способности и поощрял ее открывать новые горизонты, оставаясь верной себе.

В лице Франца Марка в их круг вошел человек, разделявший одно из величайших увлечений Кандинского – размышления и философствование, разработку новой теории искусства. Марк позже написал Явленскому: «Мои мысли беспрерывно крутятся вокруг зловещей проблемы, которой Кандинский посвятил свою жизнь…Какими сверхъестественными способностями обладает этот художник, если может использовать… цвета, линии и пятна, чтобы выразить вещи, которые до сих пор терпели крах в живописи»[316]. Тот факт, что Элла поддерживала своего партнера во всех его идеях, но при этом постоянно развивалась сама, не желая примерять на себя роль молчаливой слушательницы, заключал в себе большой конфликтный потенциал.

Второго января в 19:30 часть новогодней компании и члены НОХМ собрались в банкетном зале отеля «Четыре сезона». В программе был концерт Арнольда Шенберга – второй струнный квартет, соч. 10, с вокальными вставками на стихи Стефана Георге[317], три фортепианные пьесы, соч. 11, пять песен и первый струнный квартет, соч. 7. Публика, волнуясь и хихикая, ерзала на стульях, премьера концерта сопровождалась разрозненными возгласами одобрения. После концерта Четверка из Мурнау вместе с Марком обсуждали услышанное в баре Ratskeller за бутылкой вина.

«Можешь представить себе музыку, в которой тональность (то есть соблюдение какой-либо тональности) полностью упразднена? Я все время думаю о большой Композиции [II] Кандинского, в которой нет и следа тональности», – рассказывал Франц Марк своему другу Августу Маке о том памятном вечере[318]. Они познакомились годом ранее, в январе 1910 года, после того как Маке увидел в мюнхенской галерее несколько литографий Марка и после разыскал художника в его мастерской. С тех пор они переписывались, взаимные визиты в Рейнланд и Зиндельсдорф укрепили дружбу, к которой присоединился дядя Элизабет Маке Бернхард Келер, богатый берлинский фабрикант, впоследствии ставший покровителем «Синего всадника».

Разрушая классическую гармонию, Шенберг достиг в своей музыке того, к чему стремился Кандинский в живописи: изображать не то, что видит глаз, а то, что будет чувствовать человек, смотря на картину. В книге «О духовном в искусстве» он напишет: «Музыка Шенберга ведет нас в новое царство, где музыкальные переживания носят не акустический, а чисто духовный характер. Здесь начинается Музыка будущего»[319].

Еще в Мурнау Кандинский начал задумываться над классификацией степени абстракции в своих картинах. То, что он использовал при этом понятия из мира музыки, отражает его поиски аналога непосредственно экспрессивной, нематериальной природе музыки. «Импрессиями» он назвал картины, на которых запечатлены впечатления от «внешней природы»: например, вечерний концерт может быть изображен живописно. «Импровизации», напротив, воспроизводят бессознательные спонтанные ощущения и процессы «внутренней природы», такие как эмоции или фантазии. Его «Композициям» предшествовала долгая, целенаправленная подготовительная работа и множество набросков, к ним он подходил шаг за шагом, хотя именно чувство в итоге решало, где будет нанесен мазок. В конечном счете, композиции были структурированными импровизациями.

Захватывающее впечатление от музыки Шенберга Кандинский передал в «Импрессии III» («Концерт»). Можно различить очертания черного рояля на желтой цветной поверхности, аудитория и колонны концертного зала обозначены лишь схематично, между ними подсвечены красным, синим и белым отдельные цветные поверхности. Письмо Шенберга от 18 января 1911 года является прелюдией к оживленному обмену мнениями между композитором, который также рисовал, и художником, для которого звучали цвета.

Всего через неделю после концерта Кандинский покинул пост председателя «Нового объединения художников Мюнхена». Однако он еще не мог себе представить, что уйдет из НОХМ, особенно когда в феврале 1911 года его новый друг Франц