Кандинский и Мюнтер. Сила цвета и роковой любви - Элис Браунер

как люди и художники. Эти темы проникают и в немногие доверительные личные моменты, заставляя их обоих чувствовать себя измученными и опустошенными. Временное отдаление, в том числе друг от друга, казалось единственным способом набраться новых сил. Василий на несколько дней уехал один в Мурнау, а Элла 26 июня села на поезд, идущий в Берлин.

Сразу после прибытия она получила письмо от Кандинского: «Я желаю всем сердцем (слова всегда так глупы и бессильны), чтобы ты чувствовала себя хорошо во всех смыслах, чтобы ты отдохнула от меня, была в хорошем настроении и наслаждалась свободой. У меня болит сердце от того, что я делаю твою жизнь такой неприглядной. Что с того, что я скажу тебе и себе: я не могу иначе? Так что прими мои пожелания глубоко в сердце, впитай их – тогда они помогут»[326]. Это то самое письмо, на которое она ответила, что без него ее жизнь была бы пустой.

С конца июня до середины августа Элла проводила время со своей сестрой и зятем. Там она встретила Бернхарда Келера, которого очень заинтересовала ее новая картина «Желтый дом». Во время визита к родственникам в Херфорд она впервые ощутила, что снова может свободно дышать и наполниться новым вдохновением. Она восторженно сообщила 25 июля Василию о множестве местных мотивов, о красно-коричневых домах, душистых лесах и о том, как она шла босиком по мшистой земле. Скоро им предстояло взять отпуск на несколько месяцев, арендовать небольшой домик лесника в глуши и рисовать на природе, вдыхая аромат сосен.

Она отложила поездку в Бонн, где ее ожидало угнетающее ее задание – посещение различных музеев и галерей Эссена, Хагена, Дюссельдорфа и Кельна для установления новых контактов для НОХМ, а также для проведения персональных выставок. Она не умела бить в барабан, призывая всех к участию, убеждать, уговаривать присоединиться. Но она преодолела себя, во многом потому, что Василий не собирался отступать. Он чувствовал, что должен отправить ее на охоту. «Ты должна познать все, до чего можешь дотянуться. <…> Не упусти эту возможность! О Господи! Господи! О чем приходится говорить!» В письмах он одобрял ее смелость, ее заботу, «приятную и непринужденную», но уверенную в себе, и предложил при необходимости взять с собой Августа Маке. Это была идея Франца Марка, потому что Маке умел «сделать отличную рекламу» и был «ловок в выступлениях». Однако Элла в одиночку обивала пороги и блестяще справилась с поставленной задачей, чем вызывала у Кандинского возглас «Молодец!» и заставила Августа Маке восхититься великолепными результатами[327].

Сближение троицы Мюнтер – Марк – Кандинский произошло во время пребывания в Рейнской области. В квартире брата Эллы разместилась выставка, на которой предстала 31 картина Кандинского и Мюнтер. Чарли, который был знаком с супругами Маке, в августе пригласил их к себе в гости на Шлоссштрассе, 36. Маке поначалу довольно сдержанно относился к новым друзьям Франца Марка и считал искусство Кандинского слишком декоративным и коммерческим, но пересмотрел свое мнение после приобретения одной из картин у Карла Мюнтера: «Это похоже на гудение миллионов пчел или жужжание скрипок с бесконечно нежным ритмом литавр. То, что я чувствую во всем этом, – и есть сама жизнь. <…> Самое загадочное в нем – бесконечная жизнь, в нем много радости и много-много серьезности. Теперь я хотел бы иметь красивую картину в память о времени, когда он находился здесь».

Маке был очарован Эллой: «Фройляйн Мюнтер просто восхитительна. Я сразу в нее влюбился. <…> Она потрясающая. Мне хотелось бы постоянно с ней беседовать, но… но я не смею. Ее обаятельный брат с “Лейкой” всегда где-то поблизости. Казалось, у нее сложилось очень хорошее впечатление о моих работах»[328]. Элла в свою очередь написала Кандинскому, что, по ее мнению, Маке серьезно одарен, но его картины все еще слишком сосредоточены на внешнем впечатлении, им не хватает внутреннего наполнения.

Элла с таким энтузиазмом рассказывала о своем мюнхенском окружении, что ей удалось вызвать интерес Маке. В то же время она увидела в том, как он пишет и что хочет этим выразить, предвестников конфликта с Марком и Кандинским, которые хотели передать через искусство духовное послание. На пути к вершине великан Васька обрел нового спутника в лице Марка. Элла поддерживала его в поисках новой формы выразительности на холсте и в преодолении эмоциональных барьеров, но именно Марк помог донести до общественности теоретические соображения, в формулировке которых Элла также принимала большое участие.

Кандинский провел необычно жаркое лето в Мурнау, изнывая от зноя и работы в саду, о которой он, как всегда, подробно докладывал Элле. Как краснеют ряды клубники, как пышна смородина и какое это удовольствие бегать между грядками в кожаных шортах с открытыми коленями. Фанни круглосуточно консервирует то, что он притаскивает в корзинах и ведрах, полки в подвале заполняются банками с компотом и вареньем.

Работа на свежем воздухе отвлекала от пустоты, которая встречала его в доме. «Твоя комната пуста – как странно звучат пустые комнаты – застывшие, вопрошающие, затаившиеся. Они делают вид, что ничего не произошло, но видно, что они знают», – пишет он ей всего через четыре дня после того, как она уехала в Берлин[329]. Вместе с ней все было в порядке, но без нее стало невозможно.

Он почти ничего не рисовал, только сделал несколько гравюр на дереве и наброски для его личного камня преткновения – «Композиции V». Но постепенно начинал обретать форму другой проект. В письме от 19 июня он сообщил Марку об идее создать ежегодный альманах с репродукциями и статьями одних только художников. В нем должно было быть представлено все разнообразие искусства – Пикассо рядом с африканским народным искусством, баварская подстекольная живопись рядом с французскими авангардистами. Нужно было построить мост из прошлого в будущее, ничего не оценивая; создать синтез всех искусств, столь же полный и разнообразный, как и сама жизнь. Альманах мог бы называться «Цепь».

Летом этого года, после месяцев интенсивного обмена письмами, наконец-то активизировались и личные контакты. Франц Марк и Мария Франк только что вернулись из неофициального свадебного путешествия в Лондон и с тех пор считались супружеской парой, хотя из-за отсутствия разрешения на брак они официально расписались только в июне 1913 года.

Молодожены и Василий Кандинский навестили друг друга в Зиндельсдорфе и Мурнау, иногда к ним заезжал коллекционер Бернхард Келер. Впоследствии именно он выступил финансовым поручителем и предоставил гарантийную сумму, устранив последнее препятствие на пути к публикации альманаха у