Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

Владимир Досталь: «У меня о Паше нет ни одного отрицательного воспоминания. Он был общительный, но расширять круг друзей до бесконечности не стремился: дружил только с теми, с кем работал и кого считал себе равным. Среди коллег по операторскому цеху его друзьями были Рерберг, Княжинский, Дима Долинин — им нечего было делить, они знали, что они гении, а гений гения всегда поймет».

Дмитрий Долинин: «Однажды возле моего дома на канале Грибоедова что-то водное снимали Сергей Соловьев с Георгием Рербергом. А у меня в это время гостил Павел. Увидев Рерберга, мы после съемки заманили его к нам. Сидели втроем и выпивали. Тосты были примерно такими: «Ты, Гоша, — лучший оператор Советского Союза». Следующий: «Ты, Паша, — лучший оператор Советского Союза». — «Ты, Митя…» и т. д.».

Юрий Любшин: «Наше знакомство с ним — это удивительная история. Как-то, в сентябре 1979 года, в Ленинграде я попал в гости к Светлане Крючковой и ее мужу, замечательному оператору и чудесному человеку Юрию Векслеру. Они жили в общежитии БДТ, в комнате с провалившимся потолком, затянутым целлофаном, через который мерцали мутные звезды. Поэтому их жизнь проходила в основном между кухней и коридором. И вот в этом кривом, пропахшем щами коридоре я столкнулся с какой-то темной фигурой, которая протянула мне руку и сказала: «Я — Паша Лебешев». Это было невероятно! Я смотрел снятые им фильмы, слышал множество бесконечно смешных историй, героем которых он был, читал о нем, но меньше всего в этих богемных развалинах ожидал увидеть его — слегка выпившего, в кожаной куртке с оторванной пуговицей. Легенда, кумир, полубог запросто сидел на кухне, уплетал жареную картошку и травил байки так, что все покатывались от хохота. Он вовсе не был жителем Олимпа, и в доме без крыши ему было абсолютно комфортно».

Роман Балаян: «Паша — это Шум и Грохот. Паша — это Слон. Сначала его было слышно, и только потом он появлялся, возникал, мгновенно заполняя собой все пространство, — огромный и могучий… Все мы «терлись» об него и с удовольствием наблюдали за его реакциями, когда не знали, чем потешить компанию. Мы были пресны, а Паша — соленый и пряный».

Андрей Широков: «Однажды в Москву приехала французская съемочная группа, которая делала документальный фильм про знаменитых деятелей мирового кино. В их числе оказался и Лебешев. Французы приехали на «Мосфильм», вышли с нами на мосфильмовский пруд и попросили Лебешева представить свою команду. И тот, облокотившись на меня, стал по очереди всех представлять. А про меня забыл. Потом спохватился: «А вот это — Андрей, мой любимчик». Когда переводчица-француженка перевела эту фразу, французы вдруг зааплодировали. И тут до меня дошло, что слово «любимчик» она перевела как… «любовник». Так что я благодаря этой француженке вошел в историю мирового кино как «любовник» Лебешева. Но Тимофеич, узнав об этом, улыбнулся: «Ну и пусть… Пикантности добавил!»

Олег Меньшиков: «Мне с ним было легко. Как-то сразу у нас с Лебешевым повелось, что я над ним все время по-доброму шутил, он был объектом этих дружеских шуточных «уколов». Например, я, посмотрев только что отснятый дубль, мог сказать ему: «Павел Тимофеевич, а крупный планчик-то не удался!» Он начинал обиженно сопеть, потом не выдерживал: «А у тебя что, всегда все получается?!»

Эдуард Гимпель: «Он очень по-доброму воспринимал каверзные остроты в свой адрес, когда над ним начинали подсмеиваться, относился к этим шуткам легко, как к части той атмосферы, в которой он жил. Ему нравилось быть человеком, о котором рассказывают небылицы».

Юрий Любшин: «Он был настолько уверен в своих силах и обаянии, что его совершенно не смущали чужие оценки собственной персоны или забавные дружеские прозвища. Так, после возвращения из Колумбии со съемок картины «Избранные» друзья еще долго называли его Пуэбло Тимофеевич, и он охотно откликался на такое «экзотическое» имя».

Олег Меньшиков: «Как-то звонит: «Я сейчас к тебе приду!» Отвечаю: «Павел Тимофеевич, у меня люди, и вы никого не знаете». — «А зачем мне их знать-то, я к тебе иду!» Пришел — и спокойно, не прилагая к тому никаких усилий, вписался в незнакомую компанию».

Дмитрий Месхиев: «Паша интуитивно собирал вокруг себя очень разных людей. Меня всегда поражала его дружба с Ломером Ахвледиани — человеком спокойным, непьющим, незагульным — полной Пашиной противоположностью. Единственное, что их объединяло, — это интерес к таланту друг друга. Паша очень чутко на это реагировал и бережно обращался с талантами своих друзей».

Ломер Ахвледиани: «Несмотря на то, что я — довольно спокойный человек, мне импонировали его стихийность, порывистость, азартность — я воспринимал это как огромный плюс моего друга. Ведь когда дружишь, то никогда не критикуешь друга, какой бы он ни был, всегда относишься снисходительно и обязательно находишь оправдание любому его поступку. А то, что нравится, даже преувеличиваешь».

Юрий Любшин: «С Соловьевым они дружили очень трогательно. Будучи фантастическим рассказчиком, Соловьев в свободные минуты «травил» разные истории, героем которых часто становился Лебешев. В этих историях образ Паши не всегда трактовался как абсолютно положительный, однако он так же весело смеялся над собой, как и другие, никогда не обижаясь».

Андрей Широков: «Однажды на картине «АССА» у нас была съемка возле гостиницы «Ореанда». Соловьев с Лебешевым в те дни постились, ничего не ели, поэтому оба были злые и раздраженные. После окончания съемки операторская группа, как всегда, поехала в гостиницу последней. Стоило нашему камервагену обогнуть «Ореанду», как возле гостиницы мы увидели мангал, на котором дымились шашлыки, очередь к нему и первого в очереди… Соловьева. Лебешев пришел в неописуемую ярость, выпрыгнул на ходу из камервагена, подкрался к Соловьеву, который уже держал в руках два шампура, и стукнул его по плечу. Соловьев обернулся… и мгновенно протянул Лебешеву один шампур: «Паш, я тебе тоже взял!» Лебешев молча схватил шампур… И больше про пост они не вспоминали».

Олег Меньшиков: «Мы с Лебешевым не были «друзьями взахлеб», никогда не лезли друг другу в душу — нам было достаточно нашего уважения и любви друг к другу. Но хранителем нашей дружбы был Павел Тимофеевич. Я считал себя не вправе звонить ему, предлагать встречу или разговор мне было как-то неловко. Видимо, чувствуя это, он звонил сам: «Чего делаешь? Давай приезжай!..» Говоря о моих работах, он никогда не «разбирал» их, а вспоминал только о том, что его задело, потрясло. А неудачи тех, кого он ценил, его не интересовали, он их попросту не запоминал».

Дмитрий