«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

по-царски: ему дарованы алмазные знаки к ордену Андрея Первозванного, золотая шпага с бриллиантами и шестьдесят тысяч рублей «на поправление экономии», – не поскупилась Екатерина II в своих монарших милостях.

С вороном, несущим беды Руси, уподобляет Пушкин и самозванца Гришку Отрепьева в «Борисе Годунове». Вот царь, получив недобрую весть, наставляет Шуйского:

Послушай, князь: взять меры сей же час;

Чтоб от Литвы Россия оградилась

Заставами; чтоб ни одна душа

Не перешла за эту грань; чтоб заяц

Не прибежал из Польши к нам; чтоб ворон

Не прилетел из Кракова. Ступай.

Ведь именно «ворон» Лжедмитрий грозится «прилететь» на Москву из шляхетского Кракова, и о той скорой опасности извещает Годунова князь Василий Шуйский:

Я знаю только то,

Что в Кракове явился самозванец

И что король и паны за него.

К слову, поляки весьма «жаловали» воронов, украшая хищными и мудрыми птицами свои родовые гербы. Весьма вероятно, что Пушкину довелось видеть герб приятеля Соболевского: на лазурном поле щита – золотой крест, на нём – чёрный ворон с полураскрытыми крыльями, будто готовый взмыть, и с золотым перстнем в клюве. Этот шляхетский фамильный герб, именуемый «Слеповрон», красовался в виде экслибриса на книгах из личной библиотеки Соболевского. Помня о дружеских отношениях поэта с Сергеем Александровичем, и то, что он подолгу живал в московском доме приятеля, и то, что пользовался его богатым книжным собранием.

Герб рода Соболевских с чёрным вороном, держащим в клюве золотое кольцо.

Зато другой герб, герб эльзасского городка Сульц, куда после смертоносной дуэли отправился барон Жорж Дантес-Геккерен вместе с молодой супругой Катрин, в девичестве Екатериной Гончаровой, что была так ласково принята в петербургском доме поэта, видеть, по счастью, Пушкину не довелось…

Как ни странно, но геральдический герб Сульца заставил бы содрогнуться многих русских путешественников, – в окоёмах белого креста, красно-кровавых, «расселась» четвёрка воронов, будто жаждущих кровавой добычи. Целая чёрная стая! Ведь с вороном прочно связано поверье: чёрная птица приносит сглаз, предвещает несчастье, близкую смерть, хотя геральдисты подчас именуют ворона символом предусмотрительности и долголетия. Однако ещё в средневековой Европе чёрному ворону отводилась зловещая роль, – мрачного атрибута смерти и войны.

Герб французского города Сульца.

Чёрное вороньё, как некое мистическое предвестие беды! Правда, «достойный» герб для города, кровно соединённого с убийцей русского гения.

«Моё гусиное перо»

Вот уж воистину русская словесность более всего обязана… гусям. Нет, не их диким собратьям, что улетают по осени в тёплые заморские края:

Гусей крикливых караван

Тянулся к югу…

А самым что ни на есть обыкновенным домашним гусям. Точнее – их перьям, коими в прежних веках и созидалась великая русская литература. И не только она, – вся тогдашняя интеллектуальная жизнь немыслима без обыкновенных гусиных перьев. Вспомнить хотя бы письмо Василия Жуковского московскому почт-директору и страстному любителю светских новостей Александру Яковлевичу Булгакову. Ведь благодаря его активной переписке с братом Константином, петербургским почт-директором, известно множество подробностей из личной жизни поэта. Правда, однажды подобное «любопытство» Булгакова, а именно случай перлюстрации писем Пушкина к жене, вызвало бурное и законное негодование поэта. А самого Александра Яковлевича москвичи в шутку окрестили «живой газетой», – так он первый, получая от брата петербургские новости, зачастую скабрезные, первым и сообщал их знакомцам.

Так вот, как обращается к нему остроумец Жуковский: «Ты рождён Гусем, то есть всё твоё существо утыкано гусиными перьями, из которых каждое готово без устали писать с утра до вечера очень любезные письма».

Беру перо, сижу; насильно вырываю

У музы дремлющей несвязные слова.

Итак, перо домашнего гуся являло собою полый стержень, с пористым основанием, – перо то должно было быть «ухватистым», дабы удобно «ложилось» в руку при письме. Нужно и правильно его очинить, срезав наклонно кончик пера, – тогда и проявляет свою силу, впитывать чернила, пористое содержимое самого гусиного пера. И чем сильнее та сила, чем реже приходится писарю либо поэту окунать острый конец пера в чернильницу.

А правильно затачивать перья в пушкинские времена почиталось чуть ли не искусством. Вспомнить хотя бы записку поэта, отправленную им в Тригорское со слугой своей обожательнице Анне Вульф в мае 1825-го: «Вот, мадемуазель, ещё письмо для моего брата. Очень прошу вас взять его под свое покровительство. Ради Бога, пришлите перья, которые вы великодушно очинили для меня и которые я имел дерзость позабыть! Не сердитесь на меня за это».

Очинить – значило заточить кончик пера особым перочинным ножиком. Но заранее следовало обрезать часть бороздки пера, дабы удобно было браться за его стержень, само перо, чтобы обезжирить, выварить в щёлочи, высушить и закалить в горячем песке. И только после всех этих операций приступать к очинке.

Вначале срезался наискось конец пера с одной стороны, затем до половины – с другой, а середину полукруглого желобка надрезали острым перочинным ножиком. Искусство очинки состояло и в том, чтобы на кончике пера сделать нужного размера щель для стекания чернил, и сей разрез именовался ощепом или расщепом.

Домашние гуси. Художник А. Ковальский-Веруш. 1920 г.

Однако не всякое гусиное перо подходило для письма. Так, к примеру, французский каллиграф Шарль Пальяссон в своём труде «Искусство чистописания…», изданном на исходе восемнадцатого века, советовал брать маховое перо из левого крыла гуся, – второе, третье либо четвёртое от края, так как именно такое перо удобнее для правой руки писаря либо сочинителя.

Гусиное перо, увы, недолговечно, и в 1809 году для облегчения очинки перьев появилась первая машинка. Но у пишущей братии в России успеха она имела: гусиные перья готовили для письма по старинке.

Ну а для письма таким пером годились лишь хорошие плотные бумажные листы. Замечу, что у Пушкина благодаря родству с Гончаровыми, в отличной бумаге недостатка не было. Ведь бумага гончаровской фабрики, что в калужском Полотняном Заводе, славилась на всю Россию.

А я – я вновь взмостился на Парнас.

Исполнившись иройскою отвагой,

Опять беру чернильницу с бумагой

И стану вновь я песни продолжать.

Перо точно живое существо у Пушкина, наделённое человеческими качествами. Признание двадцатилетнего поэта: «Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей – а