«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

те птицы, страстным любителем коих был достойный генерал: в его доме без умолку щебетали в клетках канарейки, щеглы, чижи; имелось множество сорок и даже серый попугай, – настоящее птичье царство!

Надобно заметить, что генерал от инфантерии Иван Никитич Инзов, полномочный наместник Бессарабии, слыл хоть и начальником строгим, но человеком кристальной честности. И к молодым проказам поэта относился весьма снисходительно, по-отечески, порой даже ласково. Более того, именно он дал разрешение Пушкину, тогдашнему своему подчинённому, отправиться в путешествие на Кавказ и Крым вместе с семейством Раевских.

Вот забытое письмо самого генерала Инзова в Петербург, почт-директору Константину Булгакову: «Расстроенное его (Пушкина) здоровье в столь молодые лета и неприятное положение, в коем он по молодости находится, требовали с одной стороны помощи, а с другой безвредной рассеянности, а потому отпустил я его с генералом Раевским, который в проезд свой туда чрез Екатеринославль взял его с собою».

Ранее, в письме из Кишинёва, Пушкин обронил остроумную фразу: «Здесь у нас молдованно и тошно». Возможно, строки «Узника» «проросли» на бумажном листе и потому, что поэту довелось жить в кишинёвском доме Инзова с зарешёченными окнами (к слову, он запечатлел их на одном из своих рисунков), а неподалёку был кишинёвский острог, где якобы Пушкин мог видеть узников и говорить с несчастными. А на подворье мрачного острога звенели железными цепями два молодых орла, прикованных за когтистые лапы.

Сижу за решёткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орел молодой,

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюет под окном,

Клюет, и бросает, и смотрит в окно,

Как будто со мною задумал одно.

Зовет меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где синеют морские края,

Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»

Сам же поэт, хоть и довелось ему не раз примерить на себя роль «узника» и ведать, что самое страшное это потеря свободы, – волен как птица! Кому ещё из собратьев-пиитов пришла бы мысль назвать орла своим братом? Пушкин смог. И опять впервые.

Орёл – птица вольная, как и сама любовь. А постичь законы последней, увы, немыслимо:

Зачем арапа своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру и орлу

И сердцу девы нет закона.

Гордись: таков и ты, поэт,

И для тебя условий нет.

Парящий орёл. Рисунок Пушкина.

Полёт орла, некогда поразивший Пушкина, сам гордый облик птицы долго не отпускал его воображение. И не только замысловатые виньетки, образчики причудливой каллиграфии, росчерки пушкинского пера, что в изобилии разлетелись по рукописям, более всего напоминают орлов, – то в полёте, то вот-вот готовых взмыть в небеса, – но и сами поэтические строки, глубинные, философские, тому свидетельством:

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснётся,

Душа поэта встрепенётся,

Как пробудившийся орёл.

Словно бы вторя жизненному кредо, от коего ни разу не отступался сам Пушкин. Вот и в «Египетских ночах» звучат те же раздумья об избранности творца, его духовной свободе:

Таков поэт: как Аквилон,

Что хочет, то и носит он —

Орлу подобно, он летает

И, не спросясь ни у кого,

Как Дездемона, избирает

Кумир для сердца своего.

Не забыты и «чадолюбивые» орлицы. Не удивительно ли, что и эта особенность гордой птицы ведома была поэту?

Сына Бог им дал в аршин,

И царица над ребёнком,

Как орлица над орлёнком…

Яркий образ орлицы понадобился Пушкину и в «Пророке», – стихах, подобных глубинному философскому манифесту. Вот оно, великое мгновение возрождения и прозрения духа!

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Небесные хищники

Не только с властелином неба, орлом, связан поэтическим родством Александр Сергеевич, но подчас легко предстаёт он и другой хищной птицей – ястребом. Иносказательно, конечно, и лишь для того, чтобы расквитаться с многочисленными недругами:

Враги мои, покамест я ни слова…

И, кажется, мой быстрый гнев угас;

Но из виду не выпускаю вас

И выберу когда-нибудь любого:

Не избежит пронзительных когтей,

Как налечу нежданный, беспощадный.

Так в облаках кружится ястреб жадный

И сторожит индеек и гусей.

А ироничные те строки, исполненные литературной отваги, адресованы… «Приятелям». Но совсем иные чувства навевает образ попавшей в беду птицы, и вновь поэт уподобляет себя, не избежавшего любовных сетей, с несчастным пленником-ястребом:

Уж мало ли любовь играла в жизни мной?

Уж мало ль бился я, как ястреб молодой,

В обманчивых сетях, раскинутых Кипридой…

Иной хищник – коршун – зловеще кружит над своими жертвами на страницах «Полтавы», «Сказки о царе Салтане», «Руслана и Людмилы».

Над ними хитрыми кругами

Цыплят селенья старый вор,

Прияв губительные меры,

Носился, плавал коршун серый

И пал как молния на двор.

Взвился, летит. В когтях ужасных

Во тьму расселин безопасных

Уносит бедную злодей.

Как говаривали в старину: крылаты куры, да нелётны! Сцена, хоть и определена Пушкиным в сказочную поэму, но настолько реалистична, что нет сомнений: и сам он не единожды наблюдал подобные драмы из птичьей жизни на сельском дворе. В Михайловском ли, в Болдине ли?

Кур-то и петухов в деревенских тех поместьях всегда было в избытке. Однажды Пушкин упоминает о них в связи с особыми жизненными обстоятельствами. Отправляя из Михайловского свою «крепостную любовь» Ольгу Калашникову, что носит уж под сердцем дитя поэта (оттого-то и наречена будущим отцом «чреватой грамотой»), просит, и как всегда полушутя, приятеля князя Вяземского: «Приюти её в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи)». А коль есть беспечные представители «куриной семьи», есть на них и коршуны!

И в другой знакомой сказке серый коршун вновь «распустил» смертоносные