«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

сказка. Анне Ахматовой удалось отыскать связь меж сюжетом сказки и «Легендой об арабском звездочёте» Вашингтона Ирвинга, писателя-романтика, «отца американской литературы». Но досужие пушкинисты нашли отсыл к иному первоисточнику, берущему начало в… Древнем Египте, в фольклоре коптов. Сами же копты-христиане, – многие из них и ныне живут в Северной Африке, – считают себя прямыми потомками древних египтян.

Так вот, коли враг шёл войной на Египет, то каменный баран поворачивался в сторону неприятеля, а бронзовый петух начинал тотчас кукарекать. В полный неразгаданных тайн Древний Египет, – так далеко залетел пушкинский петушок!

Есть и другое, более близкое историческое толкование сказочного сюжета, в коем упор делается на то, что звездочёт-то, подаривший золотого петушка царю, был скопцом! Скандально известный орловский крестьянин Кондратий Селиванов, основатель скопческой секты (приверженцы признавали его ««богом над богами, царём над царями, пророком над пророками»), по рассказам его последователей, в Петербурге был якобы представлен Павлу I. Но свидание с императором завершилось тем, что автор идеи «увенчать всероссийского монарха новым лавром» препровождён был в сумасшедший дом. Затем Кондратия Селиванова освободили и направили на жительство в богадельню при Смольном монастыре. Однако в Петербурге многие экзальтированные барыни и суеверные купчихи жаждали принять от «святого старца» некое благословение. Да и вверившиеся Селиванову представители сильного пола подверглись страшному ритуалу «очищения духа». Вся та громкая история завершилась тем, что «старец»-скопец взят был под арест и сослан в Суздаль, в тамошний Евфимиев монастырь.

Но ранее сам император Александр I посетил «иерарха» сей зловещей секты, бывшей в России, и имел с ним беседу. Быть может, отголоски той необычной встречи, что случилась в 1805-м, во времена Наполеоновских войн, дальним эхом отозвались в пушкинской сказке.

Иллюстрация Пушкина к «Сказке о золотом петушке». 1834 г.

И, наконец, о строках, вызвавших столько критических, точнее, цензурных стрел!

Верный сторож как со сна

Шевельнется, встрепенется,

К той сторонке обернется

И кричит: «Кири-ку-ку.

Царствуй, лежа на боку!»

Цензор Александр Никитенко, готовя сказку для публикации и опасаясь, как бы не вышло вдруг скандала, запретил печатать «крамольную», на его взгляд, строчку и само последнее двустишие. Пушкин возмущён сей несуразностью, в раздражении записывая в дневник: «Цензура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке: “Царствуй, лёжа на боку” и “Сказка – ложь, да в ней намёк! Добрым молодцам урок”. Времена Красовского возвратились. Никитенко глупее Бирукова».

«Вот мудрец перед Дадоном…» Иллюстрация к «Сказке о золотом петушке». Художник И. Билибин. 1906 г.

К слову, Александр Васильевич Никитенко, литературный критик и профессор русской словесности, а позже и академик, человек явно не глупый, знаком был Пушкину, но после того «литературного глумления» поэт переменил к нему былое своё доброе мнение.

С такими вот цензурными «исключениями», – вместо изъятых строк виднелись лишь многоточия, – «Сказка о золотом петушке» и появилась на страницах «Библиотеки для чтения». Обратившись с годами русской классикой, пушкинская сказка «утеряла» те «стыдливые» многоточия. А золотой петушок, как и встарь, победоносно кричит своё: «Кири-ку-ку»!

Петушок спорхнул со спицы,

К колеснице полетел

И царю на темя сел,

Встрепенулся, клюнул в темя

И взвился…

Конец сей мудрой поучительной сказки, по счастью, избежавший карательного пера цензора, хорошо известен.

«Напев живой»

Сколько же старинных былей и небылиц сказывала своему кудрявому питомцу нянюшка Арина Родионовна долгими зимними вечерами!

Спой мне песню, как синица

Тихо за морем жила…

Словно по волшебству птичий мир в пушкинских творениях вот-вот готов ожить: застрекочут сороки-белобоки, засвищут иволги, закурлычут журавли, закукует кукушка, заухает филин, заворкуют голуби. Промелькнёт быстрокрылая ласточка, рассядутся на церковных крестах галки, взмоют в поднебесье соколы, поведёт головой в ночи глазастая сова… А иногда с лёта грянет обземь подстреленный красавец-журавль:

Станица поздних журавлей

И с криком вдаль на юг несется,

Пронзенный гибельным свинцом

Один печально остается,

Повиснув раненым крылом.

И таковой, увы, бывает горькая птичья участь…

Но есть одно, что объединяет всех этих столь несхожих представителей царства птиц, – они свободны. Если только злой человечьей волей не посажены будут в клетки иль не скованы, подобно орлам, железной цепью.

Птичий концерт. Художник Ф. Снейдерс. 1630–1640 гг.

Поэт, как и певчая птаха, волен, – внемлет лишь Творцу!

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда,

Хлопотливо не свивает

Долговечного гнезда,

В долгу ночь на ветке дремлет;

Солнце красное взойдёт:

Птичка гласу Бога внемлет,

Встрепенётся и поёт.

Однако, как заверяет ревнивца Алеко старый цыган, в мире есть ещё бо́льшая свобода: «вольнее птицы младость»! Да, ведь не только молодость… Пушкин сумел доказать то всей своей недолгой жизнью, – свободной, как орлиный полёт, и чарующей, как соловьиное пение.

…Будто поэтическое напутствие Гавриила Державина своему «крестнику-лицеисту»:

Ты ею славься, утешайся,

Борись вновь с бурями, мужайся,

Как юный возносись орёл.

Явившееся, правда, ещё до рождения Александра Пушкина.

О змеях, мудрых и коварных

А завтра кованой пятой,

Как змия спящего, раздавят…

Александр Пушкин

«Змия воспоминаний»

Удивительно всё же, сколькими разнообразными существами населена пушкинская поэзия! Казалось, нет той птицы или зверя, когда-либо виденных поэтом, чтобы, наряду с героями в людском обличье, органично не вошли бы в живую ткань поэм и повестей.

Не эти ли строки, воистину пророческие, соотносимы (и не только в переносном смысле) с шедеврами пушкинской лирики? И не в них ли кроется высокий камертон русского гения, некий ключ к постижению им духовных высот?!

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

Поэт видит невидимое, слышит неслышимое: и шелест ангельских крыльев, и живое движение обитателей морских глубин… Ему подвластен язык всего сущего.

Промелькнуло в «Пророке» и «змеиное начало»: змея и её ядовитое