«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

жало – как символ мудрости и правды, – горькой, смертельно опасной, – но такой целебной для людского племени. В Евангелии от Матфея читаем слова, что произнёс Христос, благословляя учеников на проповедь: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: “Итак, будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби”». И как эти библейские строки созвучны с пушкинскими!

Лев борется со змеей на лафете кремлёвской «Царь-пушки». Чугунный лафет отлит в 1835 г. по эскизу художника А. Брюллова. Фотография Л. А. Черкашиной. 2024 г. Публикуется впервые.

Но есть змеи абсолютно иного рода, далёкие от своих скользких юрких «родственниц», но не растерявшие губительного яда:

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской…

Безжалостная змея «грызёт» не только греховные сердца, но подчас и память, отягощённую печальными видениями:

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет.

И наконец, пожалуй, самое проникновенное творение: «Отцы пустынники и жены непорочны…» Это гениальное переложение молитвы Ефрема Сирина, богослова и поэта IV века, – любимой пушкинской молитвы, той, что «неведомою силой» крепила поэта в дни уныния и тяжких душевных испытаний.

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья…

Но в молитве преподобного Ефрема Сирина, читаемой Великим постом с вечера воскресенья по пятницу, и столь близкой душе поэта, нет сравнений людского порока со змеей. Грех любоначалия, жажды власти, а значит, и гордыни отождествлён у Пушкина с потаённой змеёй, оттого-то и опасность велика… Она ведь сокрыта от чужих глаз.

Рисунок змеи на рукописи Пушкина «Стамбул гяуры нынче славят». 1830 г.

Сей мотив звучит и в поэме «Домик в Коломне», отнюдь не располагающей к серьёзным мыслям:

Тогда блажен, кто крепко словом правит

И держит мысль на привязи свою,

Кто в сердце усыпляет или давит

Мгновенно прошипевшую змию…

Главное – предостеречь! А в черновом варианте остались эти ироничные строфы:

А стих александрийской?..

Уж не его ль себе я залучу?

Извивистый, проворный, длинный, склизкой

И с жалом даже – точная змия;

Мне кажется, что с ним управлюсь я.

«Кто вьётся змейкой»

Змея совсем не страшная, является в иных строчках, что так и не вошли в шуточную поэму. И не одна, а в целой «компании» земноводных:

И там колышутся себе в грязи

Густой, болотистой, прохладной, клейкой,

Кто с жабой, кто с лягушками в связи,

Кто раком пятится, кто вьётся змейкой…

Но, муза, им и в шутку не грози…

И в облике милой Параши, дабы усилить привлекательность её, простой барышни с петербургской окраины, возникают… змеи.

Коса змией на гребне роговом,

Из-за ушей змиею кудри русы,

Косыночка крест-накрест иль узлом,

На тонкой шее восковые бусы…

Сим незамысловатым нарядом, вкупе с природной красой, доброй Параше легко прельстить бравых черноусых гвардейцев, что гарцуют пред окнами её домика в Коломне.

В украшении иной героини вновь «проскользнёт» змея, но уже роковая, змея-злодейка. Прощальный подарок князя – дорогое жемчужное ожерелье – для покинутой дочери мельника вмиг обратится этим коварным и ужасным существом:

Ох, душно!

Холодная змия мне шею давит…

Змеей, змеей опутал он меня,

Не жемчугом.

(Рвёт с себя жемчуг.)

Но и невеста возлюбленного князя, злая разлучница, для обманутой девушки – та же ненавистная змея:

Так бы я

Разорвала тебя, змею злодейку,

Проклятую разлучницу мою!

Разорвать, растоптать, обратить в прах – так уж издавна проявляется к этим существам людская ненависть.

«Точная змия»

Но не дай бог пригреть на грузи змею, сию ядовитую тварь, либо хитрого змея, – не счесть тогда несчастий! И остаётся довольствоваться лишь укорами слепой судьбе:

Мария, бедная Мария,

Краса черкасских дочерей!

Не знаешь ты, какого змия

Ласкаешь на груди своей.

На полях рукописи «Полтавы» остались наброски поэта – он рисует извивающихся змей, как сущность самого Мазепы, змеиное коварство гетмана, соблазнителя красавицы Марии и губителя её отца.

Ночь перед казнью Василия Кочубея.

Палач вошел… О, ночь мучений!

Но где же гетман? где злодей?

Куда бежал от угрызений

Змеиной совести своей?

Одна из рептилий, что явилась из-под пера поэта – необычна, вместо змеиной – у неё птичья голова с будто бы спадающей короной. Похоже, Пушкин изобразил мифологическое существо «василиск» (что с греческого означает «маленький король»), – олицетворение вселенского зла и разрушения. Вот он, истинный «василиск» Мазепа!

Знаменательна и сцена самобичевания Сальери, обуянного завистью к гению-другу, губительной и всё разрушающей:

Кто скажет, чтоб Сальери гордый был

Когда-нибудь завистником презренным,

Змеей, людьми растоптанною, вживе

Песок и пыль грызущею бессильно?

Никто!.. А ныне – сам скажу – я ныне

Завистник. Я завидую; глубоко,

Мучительно завидую. – О небо!

Не та ли ядовитая змея и сама зависть, столь частый людской порок?! «Зависть» – именно так мыслил первоначально назвать Пушкин свою маленькую трагедию «Моцарт и Сальери».

Запретный плод и змей-искуситель

Змеёй нарекает себя отравитель Сальери, змеей именована и польская красавица-панна. Знаменитая сцена в саду фамильного замка Марины Мнишек, ночью, у фонтана, где Самозванец признаётся гордячке в своём обмане:

Нет – легче мне сражаться с Годуновым

Или хитрить с придворным езуитом,

Чем с женщиной. Черт с ними; мочи нет:

И путает, и вьется, и ползет,

Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.

Змея! змея!.. Недаром я дрожал.

Она меня чуть-чуть не погубила.

И вот уж быстрая змейка «скользнула» в любовную лирику, – ей подобна безымянная страстная вакханка:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным,