«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

Бьется лебедь средь зыбей,

Коршун носится над ней;

Та бедняжка так и плещет,

Воду вкруг мутит и хлещет…

Тот уж когти распустил,

Клёв кровавый навострил…

Но как раз стрела запела,

В шею коршуна задела —

Коршун в море кровь пролил…

Меткая стрела царевича Гвидона настигла-таки злого коршуна-чародея! Для радости всех читателей и почитателей Александра Сергеевича, больших и маленьких.

«На волю»

И наконец о птицах, отнюдь не хищных – а крохотных и безобидных чижиках, канарейках, щеглах, иволгах. Все они беззаботно свищут и поют в пушкинских творениях, то в лесах и полях, а то – и в домашних клетках.

Забыв и рощу и свободу,

Невольный чижик надо мной

Зерно клюет и брызжет воду,

И песнью тешится живой.

Верно, не случайно стихи эти, одни из последних, явились на свет в столь тревожном для Пушкина 1836-м. Словно протест против сытой и спокойной возможной будущности. Нет, не дать себе, поэту, потерять самое главное в жизни, самое ценное, – свободу! Пусть и клетка та золотая, но она всего лишь – клетка. Великая философия жизни, соединённая со скрытой самоиронией, заключена всего лишь в четырёх строчках!

Да и держать вольных птах в заточении – не по сердцу Пушкину. Вот и в «Борисе Годунове» жалостливо толкует народ о несчастной доле детей-сирот – царевича Фёдора и царевны Ксении. Финальная сцена трагедии:

Кремль. Дом Борисов.

Стража у крыльца.

Феодор под окном.

Нищий

Дайте милостыню, Христа ради!

Стража

Поди прочь, не ведено говорить с заключёнными.

Феодор

Поди, старик, я беднее тебя, ты на воле.

Ксения под покрывалом подходит также к окну.

Один из народа

Брат да сестра! бедные дети, что пташки в клетке.

Малые пташки, те самые, что обитали в клетках, однажды сыграли великую роль в судьбе и самого Пушкина, вернее – его творений.

А начиналась та необычайная история с самого обычного урока французского, что летом 1917-го тётушки Гончаровы, владелицы подмосковной усадьбы Лопасня, давали братьям Катыбаевым: Фёдору и Николаю, пасынкам Григория Пушкина, внука поэта. Десятилетний Николай первым приметил листы плотной голубоватой бумаги, проложенные между прутьями клетки и стеной так, чтобы птицы не могли щипать обои. Странные большие листы были сплошь исписаны какими-то коричневыми чернилами. После занятий Николай попросил у горничной точно такой же бумажный лист, нужный ему якобы для воздушного змея. Горничная отвела мальчика в подвал, в кладовую, где из деревянного, окованного железом сундука и вытащила заветный листок.

Едва дождавшись субботы, когда из Москвы со службы приехал отчим Григорий Александрович, Николай взахлёб рассказал ему всё – и о канарейках, и о старой бумаге, и о потайном сундуке. Тот, только взглянув на исписанный лист, воскликнул:

– Дети! Да ведь это рукопись моего деда и по всему, вероятно, «История Петра»!

Так были спасены от бесславной кончины исторические заметки поэта о Петре I, составившие позже целый том в академическом собрании сочинений. И названные «находкой века»!

«Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, – предварял Александр Сергеевич свои известные «Повести Белкина», – Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна её флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил».

Букет цветов, бабочка и птичка. Художник Ф. Толстой. 1820 г.

Не предвидение ли то печальной судьбы собственной рукописи, чуть было не пущенной «на разные домашние потребы»?! История нежданного обретения рукописи схожа с рождественской сказкой. Со счастливым концом, – ведь архивные труды Александра Сергеевича не канули в Лету. И тем спасением (в какой-то мере!) отечественная словесность обязана малым певчим птахам! Нет, недаром Пушкин знал и любил птиц, не единожды отдавая им поэтическую дань. А помимо стихотворных строк даровал порой и сладкую свободу:

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью;

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать!

Как ни странно, есть исследователи, кои уверяют: на Благовещенье Пушкин выпускал из клеток… канареек!

Нет, канарейки птицы домашние, южные, и на воле, в холодной России, им не житьё. А для той благой цели – продавались иные птахи. «В Страстную неделю и в неделю Светлого Воскресения разносят птичек в клетках, как-то: жаворонков, синиц, подорожников, – писал историк, – и продают их, с условием на выпуск».

С этими пушкинскими стихами связано иное укоренившееся заблуждение. Правда, птиц на Руси принято было выпускать на Благовещенье. Но в Петербурге бытовала иная традиция: свободу пернатым пленницам даровали на Пасху, в день Светлого Христова Воскресения. Да и сам Пушкин из Бессарабии, «чужбины», напоминает о том Николаю Гнедичу: «Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в Светлое Воскресение выпускать на волю птичку? вот вам стихи на это…»

В том 1823 году Пасха, «светлый праздник весны», пришлась на двадцать второе апреля, а пушкинская «Птичка» «вспорхнула» на бумажный лист ровно через три недели, в воскресный майский день. Но вот какой птице Пушкин даровал тогда, в апрельском Кишинёве, свободу? Этого уж не узнать. Однако точно не канарейке.

Да, крохи-певуньи родом с испанских Канарских островов (увы, не «вольные птицы»!) были любимы многими русскими семьями, но особо знали и ценили их мелодичные трели Гончаровы. Да и сама их фамильная усадьба, вернее, село Полотняный Завод Медынского уезда Калужской губернии, славилось на всю Россию своим канареечным промыслом. С младенчества слышала пение жёлтых птах, все их благозвучные переливы и россыпи, Наташа Гончарова, равно как и пятеро её братьев и сестёр. Любопытна краткая запись, уцелевшая в фамильном архиве: «Пять пар кинареек (sik!)». Пометку сделал для памяти Афанасий Николаевич, купивший на ярмарке певчих птиц для любимицы-внучки Ташеньки. Как радовалась дедушкиному подарку девочка!

Наслаждался канареечными трелями и сам Александр Сергеевич, бывая в Полотняном то на правах жениха, то как отец семейства. Дети поэта, сызмальства жившие в калужской усадьбе, могли созерцать маленьких певуний в изящных клетках, развешенных в кабинетах и гостиных господского дома.

Что и говорить, канарейки из Полотняного Завода заслуженно снискали славу как необычным строем самой песни, так и особой её задушевной мелодичностью.