«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

Само же гусиное перо при письме издавало особый скрип, – ведь его заострённый конец будто вёл свой невидимый вечный бой с бумагой. Автор «Мёртвых душ» не преминул заметить сию особенность: «Шум от перьев был большой и походил на то, как будто бы несколько телег с хворостом проезжали лес, заваленный на четверть аршина иссохшими листьями…»

Перья гусиные недолговечны, да и Александр Сергеевич особо их не берёг, исписывая да грызя в задумчивости верхушки перьев, пока те не обращались в короткие огрызки. Особенность эту творческого процесса Пушкина, особо в часы вдохновения, подметил ещё Иван Пущин, старый лицейский друг Жанно: «…Везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожжённые кусочки перьев (он всегда с самого лицея писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах)».

Два таких поистине бесценных «оглодка» уцелели, благодаря знакомцу поэта, – хотя назвать поклонником русского гения Наркиза Ивановича Тарасенко-Отрешкова, взявшего самовольно перья со стола Пушкина, в доме на Мойке, тотчас после гибели поэта, да ещё присвоившего его рукописи, – невозможно. Да и часть домашней библиотеки, довольно значительную, как утверждала младшая дочь поэта Наталия Александровна, Отрешков, бывший тогда членом опеки, учреждённой над детьми и имуществом Пушкина, «расхитил и продал». Не случайно и сам Александр Сергеевич с присущей ему проницательностью назвал-таки однажды будущего «похитителя перьев» человеком двуличным. Единственное, что как-то может сгладить недобросовестность этого господина, – уцелевшая записка (как ни странно, подтверждающая сам факт хищения!) и ставшая свидетельством, что взято перо с рабочего стола поэта в его опустевшем кабинете и в роковой для России день.

«Моё гусиное перо». Пушкин в Михайловском. Художник П. Кончаловский. 1930–1932 гг.

Ныне же два гусиных пера – два дорогих экспоната – можно увидеть в петербургской мемориальной квартире поэта, что на набережной Мойки, и в московском Пушкинском музее на Пречистенке.

В недавнем двадцатом веке Михаил Булгаков ностальгически поминает старое и почти забытое гусиное перо, коим творили все его великие предшественники. В последней главе («Прощение и вечный приют») культового романа Воланд вопрошает героя: «О, трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днём гулять со своею подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта? Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером?»

…А при жизни Александра Сергеевича в его кабинете хранилась весьма редкостная и дорогая вещица – гусиное перо, коим писал сам немецкий классик Иоганн Вольфганг фон Гёте. История его появления в петербургском доме на Мойке такова. Осенью 1827 года Жуковский провел в Веймаре в гостях у Гёте три незабываемых дня. Во время дружеской беседы Жуковский прочитал ему пушкинскую «Сцену из Фауста» в собственном переводе на немецкий. Магический круговорот поэзии! Растроганный до глубины души Гёте просил визитёра из России оказать ему любезность: передать Пушкину, поэтическому собрату, так он именовал русского поэта, на память гусиное перо. Александр Сергеевич хранил то перо, коим, быть может, писались бессмертные строки «Фауста», в богатом сафьяновом футляре с надписью: «Подарок Гёте». Никто доподлинно не знает, имелся ли тот подарок или футляр с пером попросту затерялся среди прочих раритетов? Но даже если это всего лишь и красивая легенда, то несёт она глубинный смысл – великая поэзия не имеет границ ни земных, ни хронологических.

Да, гусиные перья были в ходу не только у знаменитых поэтов, но у древних летописцев и простых писарей на протяжении долгих-долгих столетий, пока наконец-таки не изобрели металлическое перо. Именно его в романе Достоевского упоминает одна из дочерей генерала Епанчина, обращаясь к князю Мышкину: «Вот, князь, – сказала Аглая, положив на столик свой альбом, – выберите страницу и напишите мне что-нибудь. Вот перо, и ещё новое. Ничего, что стальное? Каллиграфы, я слышала, стальными не пишут».

Прочные стальные перья вскоре потеснили старые недолговечные. И тогда гусиное, оказавшееся более не нужным, словно по волшебству обратилось символом вдохновения и поэзии.

Я петь пустого не умею

Высоко, тонко и хитро

И в лиру превращать не смею

Моё гусиное перо!

Но и сам гусь стал поэтической эмблемой, ведь на гербе «Арзамасского общества безвестных людей» красовался сей красавец птичьего мира, – крупный белый гусь арзамасской породы, выведенной ещё в семнадцатом веке в Нижегородской губернии, с длинной шеей, крепкими короткими лапами и плотным оперением, да вдобавок с массивным клювом. А значит – с борцовским характером, готовый постоять за себя в бою с сородичами.

Занятно, что все «арзамасцы», не исключая и Пушкина, шутя именовали себя… гусями. Прелюбопытное письмо летит летом 1825-го из сельца Михайловского в Царское Село: «Милый мой! – взывает опальный поэт к Петру Вяземскому, – моё намерение обнять тебя, но плоть немощна. Прости, прощай – с тобою ли твоя княгиня-лебёдушка! кланяйся ей от арзамасского гуся». Поклон же от «арзамасского гуся» передан «княгине-лебедушке» милейшей Вере Фёдоровне.

Ещё одно пушкинское чародейство! Как и это, поэтическое:

Мальчишек радостный народ

Коньками звучно режет лед;

На красных лапках гусь тяжёлый,

Задумав плыть по лону вод,

Ступает бережно на лед,

Скользит и падает; весёлый

Мелькает, вьется первый снег,

Звездами падая на брег.

Без колоритного гуся-храбреца, «на красных лапках», весь этот радостный зимний пейзаж, столь гениально явившийся под гусиным пером (!) поэта, явно потерял бы свою первозданную живость.

Памятник гусям в Арзамасе

«Орёл державный»

Вновь припомним орла, героя калмыцкой притчи, жаждущего живой крови, и век коего краток в сравнении со сказочным вороном. Часто орёл взмывает на своих могучих крыльях в пушкинских стихах и царствует в поэтическом небе. Знакомые, затверженные наизусть строки:

Орёл, с отдалённой поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне.

Орлы, «неведомые в наших лесах», не раз видены Пушкиным во дни его «Путешествия в Арзрум», и не только парящими в небесах: «Переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее: леса исчезают, холмы сглаживаются, трава густеет и являет большую силу растительности; показываются птицы, неведомые в наших лесах; орлы сидят на кочках, означающих большую дорогу, как будто на страже, и гордо смотрят на путешественника».

Орлы с утёсов подымались

И в небесах перекликались…

Вот и в своих странствиях Онегин, как и его творец, заворожён полётом царственной птицы: